Главная страница   •   О сайте  •   Kontakt

  афиша биография   статьи дискография     песни галерея интервью     видео гусли
  духовный стих рисунки     ссылки


 
 

4  сентября с 13.00 до 15.00 в прямом эфире московского радио "Арсенал" Елена Фролова
Ведущая - Нателла Болтянская

(Исправленная расшифровка)


Нателла Болтянская

Буквально пару слов к тому, что можно назвать расшифровкой радиопередачи. Во второй части этой двухчасовой передачи речь шла о творческом объединении „Первый Круг“ и презентации (которая уже состоялась) книги, написанной о „Первом Круге“ участниками „Первого Круга“ с участием Андрея Анпилова, Виктора Луферова, Андреаса Вайя - немецкого переводчика стихов и песен участников „ПК“ - и меня.

К сожалению, запись этой передачи уехала в Германию, и расшифровать ее не успели. А это - первая часть. Первый час разговора…
В этой расшифровке среди того, что говорилось мною - многое мною же и подредактировано, а и то вообще - переговорено (переписано) заново. Дело в том, что этот разговор с Нателлой после передачи очень долго крутился у меня в голове, и я поняла, что многое не сказала, а что-то выразила не совсем так, как хотела бы. И я решила воспользоваться возможностью еще раз вернуться к сказанному и несказанному, чтобы как-то заново это пережить и что-то, как мне показалось, важное добавить. Я не переписывала все заново, пытаясь сохранить само настроение живого разговора, но многое - уже звучит по-другому. Мне жаль, что не было возможности в живую возобновить этот разговор, потому что, наверняка, и у Натэллы появились бы какие-нибудь новые мысли, вопросы и ответы.

Надеюсь, что такая возможность еще будет. И я очень благодарна Нателле за неформальный разговор, который помог мне, хоть и не сразу в эфире, а потом, вернувшись, подумать и сформулировать какие-то очень важные для себя вещи.


Н.Б.: В нашей студии Елена Фролова.

Надо сказать, что я буквально перехватила ее, можно сказать, на взлете. Завтра Лена улетает на месяц в Швецию.

Для меня всегда было совершенно удивительным - с одной стороны, Вы человек, который как Мирзаян про Городницкого всегда говорит: «Сам не понимает, чего пишет». Потому что уровень и сила, поэтическая составляющая Ваших песен, на мой взгляд, превосходна. С другой стороны, сами профессиональные инструменты, которыми Вы работаете - они взывают к тому, что Вы, наверно, можете петь в стране с любым языком.

Е.Ф.: Имеются в виду гусли? Или гитара?

Н.Б.: Нет! Имеется в виду голос. Извините, пожалуйста.

Балладный распев музыкальный, великолепное владение собственным голосом - с одной стороны. С другой стороны, Вы, конечно, не рок-музыкант. И воспринимать Ваш, так сказать, интернационал песенный можно действительно именно как русскую фолк-музыку. Вот это совершенно загадочная, намешанная, такой «фьюжн» - это случайно? Или все-таки это создавали «по кирпичику»? Вы строили этот дом? Или эта «нора» была уже у Вас с рождения?

Е.Ф.: Я вообще ничего не выстраиваю в этой жизни. Я иду, доверяясь чему-то, что выше меня. Не всегда по тропе даже. Потому что иногда дороги бывает не видно. На ощупь фактически. Но всегда на ощущение будущего света. Т.е. в темноте, но на свет, к свету. Во всяком случае, мое такое ощущение в жизни, что меня ведет звезда. И поэтому все песни, которые появлялись, они появлялись достаточно стихийно. Я просто чувствую, что что-то должно произойти. И пыталась дать возможность этому быть. Другое дело, что, может быть, я - не до конца удобный инструмент для того, чему бы хотелось появиться через меня. Потому что, я думаю, не только мне, многим людям снятся удивительные сны, в том числе и музыкальные. Так вот, то, что мне снится, я, конечно, никогда воспроизвести не смогу. Потому что … - не Моцарт, как минимум. Но все равно, какой-то частичке из того, что предназначено, может быть, "на мою голову", удается прорываться. Я сама удивлена, что люди слушают. И не только заграницей, но и здесь…

Н.Б.: Но здесь-то все понятно.

Е.Ф.: Да нет, не все…

Н.Б.: У меня такое ощущение, что здесь Ваша ниша - она… единственная… Ну, во-первых, действительно высокий профессионализм в плане владения голосом…. Во-вторых,… Это без всяких комплиментов. Это констатация факта!

Е.Ф.: Это смотря относительно чего. Я просто…

Н.Б.: Ну, не Монсеррат Кабалье? Вы в этом смысле?

Е.Ф.: Есть более профессиональные люди… Просто я думаю, что дело не в профессиональном уровне, а в чем-то другом…

Н.Б.: С другой стороны, очень часто я слышала от самых разных людей, такое вот выражение «девичья гитара»… Снисходительно… Барышни обычно растят ногти… И для того, чтобы их сберечь, они играют на гитаре, скажем так, весьма приблизительно…. И практически все, кто упоминает это словосочетание («девичья гитара»), они сразу оговариваются, что к Фроловой это не относится. Т.е. абсолютно «взрослый» аккомпанемент…

Более того, среди людей, причастных к поэтической песне, есть несколько категорий. Есть люди, которые всю жизнь оперируют собственным голосом, собственной гитарой. И считают, что это их мир. Все, что они могут делегировать миру, связано с интонацией. Есть люди, которые в процессе своего творческого пути начинают искать широкое сопровождение. Причем, музыкальное сопровождение, которое, с моей точки зрения, выводят эту поэтическую песню за рамки собственно поэтической песни. У Вас ситуация несколько другая… Т.е. традиционная гитара – да. Может быть, скрипка – да. И вот когда я в первый раз услышала Ваш гусельный альбом, для меня это было абсолютным откровением. Потому что Вы не побоялись быть немножко не то что бы смешной…

Е.Ф.: Ну, не профессиональной…? … ученицей.

Н.Б.: Да.

Е.Ф.: Конечно.

Н.Б.: Хотя я слышала такую историю, что Фролова долго боролась с гуслями и пришла к выводу, что Паганини на гуслях она не станет и поэтому – отложила… Чистая правда?

Е.Ф.: Ну, я не отложила… Просто на гуслях я не могу играть даже так как на гитаре… Даже в том смысле, что я не владею гитарой так, как бы мне хотелось… и как, может быть, должно ей владеть. Но на гуслях, я даже так как на гитаре – не умею. Я их так не чувствую….

Может быть, тут возникает такая «ревность» инструментов… Потому что с инструментом надо жить, как с человеком… И пока у меня предпочтение – гитара-инструмент самый заветный, который помогает мне выразить что-то моё. А гусли… Что-то там другое, что пока я только нащупываю. Но я почему-то верю, что сложится… Но это будет для меня что-то совсем другое…

Н.Б.: Кроме того, у меня сложилось впечатление, что во многих своих песнях Вы не… Ну, понятно, что человек, выходящий на сцену,- актер, как вы не крутитесь…

Е.Ф.: Он должен им быть.

Н.Б.: Это может быть церковный хорал. И все равно человек, который его исполняет, он актер, он артист.

Е.Ф.: Т.е. не такой как в жизни…

Н.Б.: И при этом говорят очень часто, что люди актерской профессии… связаны с желанием нравиться… Да? Т.е. некое такое женское начало в них имеет место, уже не говоря о собственно актерах-женщинах… Вы… как-то так к своему женскому началу относитесь достаточно…строго: «Так! Пошло вон! И в угол!»

Е.Ф.: Да нет. Я ему доверяю просто. Как и своей звезде… Просто я знаю, что во мне много чего есть… Во мне есть и женское начало… Но есть и некая сила, которую я тоже не могу в угол-то задвинуть. И поэтому я просто доверяю тому, что в данный момент должно… чему бы более правильно сейчас быть в авангарде… Иногда это сила… Но все равно она не мужская, потому что не могу за мужчину выполнить его работу. В смысле энергии - на сцене. Хотя вчера я была на концерте Патти Смит… И все мужчины, которые были рядом с ней, за исключением ударника, пожалуй, ушли на второй план, т.е. они и не смогли бы выйти на первый… Т.е. она как бы разрушающая все рамки, в том числе и во владении гитарой. Она что-то такое невероятное делала с гитарой, с голосом, с энергией всего этого вместе взятого…

Н.Б.: Сколько ей лет сейчас?

Е.Ф.: Наверное, под шестьдесят.

Н.Б.: Бунт продолжается?

Е.Ф.: Нечто! Это нечто! Это был просто сумасшедший дом. Я просто поняла, что, видимо, каждому человеку, мужчине и женщине, дано все-таки поровну. Но с течением времени просто роли распределялись, во имя гармонии какой-то. Ну, во всяком случае, в некоторых случаях роли меняются, что ли… Это потрясающее зрелище и ощущение.

Н.Б.: А вот скажите, Лена… Критики говорят (и этому есть множество подтверждений), что Патти Смит – одна из немногих, кто не оперирует некими текстами, некоей «рыбой» для своего рока. Это человек, которого можно охарактеризовать, как причастного к настоящей поэзии.

Е.Ф.: Безусловно.

Н.Б.: Вы понимаете по-английски?

Е.Ф.: Отчасти. Я понимала что-то главное в ее текстах. И я самое главное поняла, что весь ее антураж – только вокруг поэзии. Это способ сказать слово. И когда она взяла ля-минор, я уже поняла, что она как сядет на этот ля-минор, и уже не двинется с него никуда, потому что ля-минор тут совершенно ни при чем. И она пятнадцать минут на этом ля-миноре.… Но вокруг него что-то происходило. Наговаривался текст. Это какие-то древние традиции поющих поэтов…. Языческие…. У меня было ощущение, что это человек, обладающий с каким-то древним знанием…. Потому что она не просто пела, она не просто играла на гитаре, она не просто говорила слова. За этим стояла некая сила, а ее личность лишь пропускала ее через себя. Я такое явление на сцене называю «жреческим», таких певиц – «жрицами». Она, конечно, в этом смысле - жрица.

Н.Б.: Насколько я понимаю, она – бунтарка, а Вы – человек жестко ограниченный внутренними нравственными законами.

Е.Ф.: Очень сложно. Я, конечно, ограничена…, но, скорее всего, закомплексована.

Н.Б.: Только?

Е.Ф.: Отчасти. Продолжая тему о Патти Смит... Я слушала этот концерт, была в восторге. Хотя я слушала ее еще раньше – в записях. И это не первое потрясение, но – продолжение, уже некогда бывшего со мной, в связи с ее песнями. Но я поняла для себя, что и в этом бунте для меня есть - потолок. Что кроме бунта есть еще что-то... Выше. Что-то за песней, выше голоса. Есть всегда что-то выше. И когда есть это присутствие выше, т.е. есть и ощущение того, что это не просто – бунт, а только повод сказать об этом «выше». А когда только бунт – и нечего более, в какой-то момент теряется смысл всего. Даже если говорить об обряде, там же был смысл не в буйстве (если говорить о древних ограрных, оргиастических обрядах). Хотя я думаю, что и для Патти Смит дело не только в бунте. Она действительно через свои песни включает какие-то силы, она включает музыкантов, весь зал. Но мне показалось, что за этим нет того, чего я ищу: света, той звезды, которую я ищу… Мне показалось, что она очень стремится к этому, но… в какой-то момент я поняла, что мне надо уйти. И я ушла. Это мое личное ощущение, оно может не совпадать с тем, что есть на самом деле. Но я и не претендую на объективность. Я во всем ищу – своего, – и это нормально для человека. Хотя, конечно, я получила огромный импульс и заряд энергии. Но поняла, что это – не мой путь, что мне надо идти в другую сторону.

Н.Б.: Вы просто проглот, Лена! Вы скушали то, что Вам надо, повернулись и пошли.

Е.Ф.: Нет-нет. Я не хочу сказать, что она не обладает светом. Безусловно. Как любой настоящий художник. А она поэт – это бесспорно. И мне этот прорыв необходим. Как каждому человеку, который изо дня в день, в заботе о хлебе насущном, толчется, как белка в колесе, закручиваясь в будни, заверчиваясь в обыденность, превращаясь в одного из тысячи таких же, бегущих по улицам, уже ничего не видящих вокруг и внутри, забыв, что называется, о собственной душе. Но вот приходит такая Патти Смит. И как следует дает по голове, отчего не только душа, но и все существо просыпается! И человек снова встречается с миром и с самим собой, как в первый раз. И это необходимая встреча – с самим собой. Но это лишь встреча с самим собой, не с Богом! Но об этом можно еще долго говорить, и с удовольствием поговорила бы где-то в более камерной, домашней обстановке, может быть, на благословенной кухне. На самом деле, я очень рада, что попала на ее концерт. И для меня это была очень интересная встреча с самой собой, за которую я благодарна и Патти Смит и тем людям, которые ее пригласили в Москву и сделали концерт в этом клубе.

Н.Б.: Но я все-таки хочу вернуться к Елене Фроловой.

Звучит «Песенка ни о чем».

Н.Б.: Удивительное совершенно явление… Когда Вы поете насчет того самого плеча, которым Вы «подпираете весь белый свет», почему-то веришь. Прекрасно понимаешь, что это фигура речи, что наверно человек пишущий вполне может на очередном этапе своего творчества (я выстраиваю технологию) дойти до этого. Но нет, не врет - подпирает! Во что Вам это обходится?

Е.Ф.: Я так не задумывалась, в таких категориях. Я просто иду, и это такое, может быть, ощущение. Хотя, мне кажется, что я какие-то вещи очень остро чувствую. Ну не так как Ходасевич - землетрясение на другом конце света, но мне кажется, что любой тонкий человек чувствует, что в мире что-то не так, что там где-то происходит. И когда непонятно почему плакать хочется. Не потому, что у меня в жизни что-то не складывается. А вот непонятно почему, когда все хорошо. И для этого не обязательны страшные события. Но я чувствую, что где-то что-то происходит. Я думаю, что это вообще свойство человека - друг друга чувствовать. Мир чувствовать… Просто, мы порою сами от этого уходим, отворачивается в другую сторону, закрываем уши. И это понятно…

Н.Б.: Скажите, пожалуйста, когда Вы выходите на сцену где-нибудь, например, во Франции, у Вас русская публика сидит?

Е.Ф.: Нет. Во Франции как раз не русская.

Н.Б.: И чего они от Вас ждут?

Е.Ф.: Да ничего. Просто пришли, может быть, на Россию посмотреть.

Н.Б.: В вашем лице…

Е.Ф.: Ну это естественно. Так же как я бы пришла…

Н.Б.: На Патти Смит?!

Е.Ф.: Да. Но Патти Смит – скорее не страна, а все-таки личность. Она сама по себе – целая страна. А так как я не являюсь такой культовой личностью, пока, слава Богу, то я являюсь представителем того языка, на котором пою…

Н.Б.: Или Германия, куда, я знаю, Вы часто ездите?

Е.Ф.: В Германии как раз-то наши приходят в основном. И тоже очень неоднозначно. Потому что для кого-то это близко, а кто-то, например, говорит, что «Господи! Я уже этого в России насмотрелся, этих жалоб и тоски!»

Н.Б.: А вот скажите, пожалуйста: я была на Вашем концерте как-то, который Вы завершили вместе с Мананой Менабде блестящим исполнением «Очи черные». В Германии Вы такое хулиганство можете позволить?

Е.Ф.: Ну, если с Мананой, я бы позволила. Одна, конечно ... Это надо быть Мананой, чтобы такую песню петь. У нее это получается особенно. Чисто и глубоко.

Н.Б.: А еще такой вопрос… Традиционный такой момент: «Это мы уже сами можем. «Мурку» давай!» Вы можете взять и спеть что-то не свое?

Е.Ф.: По поводу «Мурки»… Вы знаете, совсем недавно была моя потрясающая встреча с «дворовыми» песнями. Я раньше довольно высокомерно относилась к этим песням. Мне всегда казалось, что есть поэзия, а где-то там жизнь вот с этими «Постой, паровоз…». Для меня этого в моем сознании не существовало. И совсем недавно мне записали во Франции, как ни странно, спектакль Челябинского театра кукол, который называется «История любви». Там прослеживается история страны, 20-й век … через песни. Весь спектакль – только песни. И это было сделано с такой иронией и любовью, так тонко и так чисто, - никакой пошлости, фальши, которая всегда слышалась мне в этих песнях раньше, - видимо, просто с исполнителями не везло. А тут… Мне открылся целый мир. Я полюбила эти песни. И, вообще, поняла, что за этими песнями стоит тоже настоящая жизнь, со всеми ее страстями и несчастьями. Что настоящая – не только та, которую я создаю в самой себе, для самой себя, но и там, где-то за окном. Где ругаются, пьют, горланят вот эти самые песни, не любят поэзию, не читают Достоевского. (А что им Достоевский?! Они сами – Достоевский!) Я увидела не просто персонажи во дворе, - я увидела людей, увидела живые лица, живые судьбы. Не менее живые, чем те судьбы, о которых я часто думаю, читая о ГУЛАГе или о жизни любимого поэта. Я думаю, что случилось это совпадение потому, что мне рассказали об этих песнях на, понятном мне, языке высокого искусства. Не могу сказать, что я тут же полюбила всех своих пьющих и дебоширящих соседей, но мое отношение к ним несколько смягчилось, что ли… Стало не таким категоричным. Хотя, дело-то тут даже не в соседях, а в песнях. Я их полюбила. И я уже с удовольствием их пою сама. Для себя, конечно. Но, кто знает, может когда и со сцены запою. Песни-то – удивительные.

Н.Б.: Ну помилуйте, Лен! Не помню, у кого читала, что когда в детстве этому человеку нянька пела: «У кота-воркота (?) была мачеха лиха», - он заливался слезьми просто на весь мир. А ничего особенного там нет.

Е.Ф.: Не в слезах дело. Вернее, не только в слезах. Ведь что-то же их вызывает. Важно – что…

Я вдруг поняла тот язык общения, на котором разговаривают, так называемые, простые люди, - работяги. Ну, как сказать. Будто я проникла в таинство вот этого – очень русского - знаменитого, когда два человека напиваются, хватают друг друга за воротник и начинают яростно выяснять, кто кого больше уважает. Конечно, во многом, это все бутафория, за которой мало осталось того глубоко смысла, о котором я сейчас, быть может, пытаюсь сказать. Но именно вот это состояние, когда один человек хватает другого и задает вот этот, быть может, главный человеческий вопрос: «Ты меня уважаешь?!», - заставляет человека стряхнуть с себя все наносное, житейское, что ли, ну там, статус, интеллект, талант и другое, оставляя суть. Эта пьяная подтасовка открывает самому человеку всю его подноготную, рассказывая ему самому о том, кто он есть на самом деле, там, в глубине себя. Да, человек волен и должен строить себя, всю жизнь. Но в этом строительстве тоже бывают неверные расчеты, некая закостенелость и неправильная оценка самого себя и своих сил. И иногда, быть может, надо начать все это строительство себя с самого начала. Но сейчас я говорю – эпически. Превращая быт почти в бытие. Хотя все зависит именно от того, как взглянуть. Именно на расстоянии, где-то за границей, вдруг понимаешь, остро понимаешь, всю нашу тоску и отчаяние, неумелую и неприспособленную жизнь. Почему мы такие?! Кто нам мешает быть другими? Или, почему мы должны быть, как другие, как они, как все? И, почему мы именно такие: юродивые, бестолковые, загубившие и себя, и свою родину?! Можно ли что-то сделать со всем этим, чтобы всем нам было легче, веселее, осмысленнее?! Вот такие вопросы, множество вопросов, которые по-русски выражается именно в этом «Ты меня уважаешь?!». Наша пограничность, вечный экстрим какой-то, дает совершенно удивительное мироощущение, даже там, на благополучном Западе. Этот душераздирающий вопрос не дает покоя, и теребит душу, требуя всегда чего-то большего. (Не меньшего, чем полет в Космос, я думаю). Не может русский человек «просто жить», наслаждаясь каждым днем, вкусом вина, ветчины и сыра, ну, может еще, красивой музыкальной гармонией или удачной рифмой, - нет - ему всегда нужно все довести до предела, до абсурда, чтобы добраться до самого дна и посмотреть, что же там нынче запрятано, на дне-то?! Вывернуть душу наизнанку, разрушить все до основанья. А затем… Рвать на себе волосы и рыдать о своей погубленной судьбе. Вот о чем все наши песни, вся наша жизнь. От того и не по себе, когда про «кота-воркота» слушаешь. Потому что кота – жалко… И Муму – жалко. И нас всех – жалко. И, вообще, человек такой хрупкий, ранимый, а жизнь такая короткая, что… Но, можно, конечно, на это же и по-другому взглянуть… Жизнь коротка, но прекрасна… Но, все равно, плакать хочется, когда об этом думаешь… и от того, что прекрасна, и от того, что коротка…

Н.Б.: Хочу поставить песню Вашу на стихи М. Кузмина и затем, после того, как она прозвучит, мы с Вами поговорим. У меня есть к Вам несколько вопросов в связи с Кузминым вообще и с «Серебряным веком» в частности.

Звучит «Бегущая девочка».

Н.Б.: А вопрос мой вот какой: «Серебряный век», в известной степени можно определить как некую позицию дисконтакта, дискомфорта себя, творческой личности, и окружающей среды.

Е.Ф.: Ну, в общем да. Вообще дискомфорта среды как таковой, потому что вообще в мире что-то творилось. А человек, как микрокосмос, все это в себе отражал.

Н.Б.: Вы, на мой взгляд, – искатель гармонии. Комфортно ли Вам с поэтами «Серебряного века»?

Е.Ф.: Ну, Вы знаете, я думаю, для того, чтобы найти гармонию, нужно понять, что ее нужно искать…С начало понять свое личное ощущение ее. Потому что бывает такое очень странное состояние, вроде внешнего благополучия, когда начинаешь засыпать. Кажется, что все хорошо, а на самом деле – ты уже умер. А для того, чтобы проснуться и пожелать найти гармонию, пожелать пойти куда-то за неведомой звездой, - необходим какой-то толчок, который вышиб бы из этого сна. Для этого, наверное, вот такие диссонансы и существуют. Но на мой взгляд, «Серебряный» век не является только таким диссонансом, или дисгармонией. Я так не считаю.

Н.Б.: На мой взгляд, взаимоотношения творцов «Серебряного века» и мира были именно Дисгармония. - Слом.

Е.Ф.: Может быть, слом старого, закостенелого, во имя возвращение общечеловеческой гармонии, мировой и своей лично (совпадают ли эти гармонии в своем стремлении между собой? Не знаю. Может – и да. Хочется верить, что - да). Если вы помните, то первую революцию вся русская думающая творческая интеллигенция приняла на «ура». Все понимали, что закостенелому обществу необходимы коренные перемены. Естественно. Но вместе с обществом менялись и нравы, взаимоотношения с людьми, а это всегда – излом, это всегда больно. Не говоря уже о том, что именно в такие переходные моменты и выползает на свет всякая всячина. Так, что кажется, что в былой мирной закостенелости была хоть какая-то гармония, пусть даже на словах. Но лед уже тронулся. И весь этот лед, со всеми его острыми углами и жгучим холодом – проходит через нежные души самых чутких людей – художников. А иначе – никак. Ведь только через эти нежные души и устанавливается общая гармония мира.

Н.Б.: Ну прицепившись к гармонии… Вы знаете, была известная цитата, посвященная творчеству двух великих поэтов, - М И .Цветаевой и А. А. Ахматовой. Речь шла о том, что одна из них была - сама Гармония, а другая из них – была сама Безмерность. И если безмерность могла принять гармонию, то не наоборот. И вот сейчас прозвучит Ваша песня на стихи М. Цветаевой, а затем мы продолжим.

Звучит «Ханский полон».

Н.Б.: Ну вот, собственно, «Ханский полон» прозвучал. В стилистике поэзии сделано.

Е.Ф.: Мне очень интересно такое наблюдение по поводу М. Цветаевой и ее поиска вот этого звука. Мне всегда казалось, что песня - это то, о чем не возможно сказать словами. Что есть текст, вокруг которого возникает нечто – песня, - которое иначе, как, пропев, понять и передать - невозможно.

Н.Б. То-то говорят, Нобелевский лауреат Бродский - его аж трясло, когда он слышал песни на свои стихи.

Е.Ф.: Отчасти я могу понять его. И Цветаева – тот редкий случай… Она сумела через поэзию, через слова…

Н.Б.: Заложить туда песню?

Е.Ф.: Да, совершенно верно. Т.е. изначально, была народная песня, которая дала толчок к появлению этой народной песни, уже записанной стихами Цветаевой. И здесь – добавлять что-то бессмысленно. Казалось бы, бессмысленно, писать стихами народную песню, как бы – заново. Но это ведь все вещи довольно стихийные… Поэтому, мне ничего не оставалось, как… наперекор, наперерез той стихии, которая там уже была (и есть) - ворваться со своей. Это как в смерч входить: быстро и стремительно, - чтобы, может быть, пройти сквозь, или… уже остаться там навсегда. А не войти – уже не возмножно, он – уже на пути. Так всегда у меня на пути возникают стихи, мимо которых я уже не могу пройти. А просто мелодии писать, вокруг «плясать» - не умею. Это как вокруг Вселенной? Ну, мне - слабо. А тут, со смерчем-то, уже либо пан – либо пропал (очень по-русски, кстати).

Н.Б:. Давайте поставим еще одну Вашу вещь, как раз с цветаевского диска…

Е.Ф.: …посвященную А. А. Ахматовой. Это как раз 21-й год. Уже погибли Блок и Гумилев.

Звучит «Кем полосонька твоя …»

Н.Б.: Ну знаете, тут наверно трудно что-нибудь сказать об этой вещи. Хотя контакт прямой…

Е.Ф.: С кем? С М. Цветаевой?

Н.Б.: Ну просто она… Когда читаешь стихи глазами, должно… Должен произойти некий момент, когда спичкой чиркаешь о коробок. Тут это все происходит в звуке и у меня такое ощущение, что если бы автор слышал эту вещь – не обиделся.

Е.Ф.: Сложно сказать. Во всяком случае, у меня какой-то такой внутренний контакт с поэзией Марины Ивановны уже сложился, потому что это происходит уже около 17 лет. Я не расстаюсь с ее стихами и не собираюсь расставаться. Это мой Вергилий в стране поэзии, да и в жизни вообще. Я думаю, что человек, любящий поэзию, немножечко по-другому видит мир.

Н.Б.: Ну прям! Вы знаете, как однажды Евтушенко в эфире «Эха Москвы» сказал, что человек, который читает Мандельштама, не проголосует, условно говоря, за Зюганова.

Е.Ф.: Я не социальную сторону имею в виду. А просто небо, землю…. Вообще, что такое дерево? Это когда-то человек придумал этому существу такое название. А поэт как бы заново дает это название, т.е. дает новое ощущение: первый взгляд, первое чувство, - будто все - впервые. Когда ты просто смотришь на дерево и говоришь, что это дерево, если у тебя нет дополнительных каких-то ощущений, то тебе это ничего не говорит. А когда об этом скажет поэт, например, про «обморок сирени», как говорил Мандельштам, у тебя сразу отношение к этому существу, к это вещи, которая уже не просто так себе стоит, а вещает… Действительно мир меняется, когда ты с ним так разговариваешь, как будто ты в первый раз его видишь и, как Демиург, даешь имя каждому существу, каждому явлению… Возникают какие-то подлинные взаимоотношения с миром - сердечные.

Н.Б.: Сейчас прозвучит еще одна песня с Вашего цветаевского альбома. А он где будет выходить?

Е.Ф.: Он будет выходить во Франции. Это уже второй диск, выходящий в этой студии звукозаписи. Первый вышел три года назад. С аранжировками Татьяны Алешиной, которой я очень благодарна за ее чуткий, внимательный и очень новый, для меня, взгляд на мои песни. И, когда речь зашла о выпуске второго диска, мы решили, что он уже должен быть наиболее приближен к тому, что есть – на сцене, то есть: стилю того минимализма: я и гитара, - который я и есть. И решили, что это будет альбом, посвященный только одному русскому поэту - Цветаевой. Вообще, Цветаева и Франция – это отдельная история. И я была удивлена, как это во Франции, где так много говорят о Тарковском, Достоевском и Чехове, почти ничего не знают о Цветаевой. И, удивительно то, что как раз, когда мы с моими издателями решили представить этот проект, в марте этого года, на книжной ярмарке в Париже (на этот раз она была посвящена России), то обнаружили на стендах французских издательств сразу несколько книжек: писем, прозы и стихов Цветаевой. Такое неожиданное… одновременное - с нескольких сторон сразу… чудесное возвращение, в, в общем-то, не на чужую для Марины Ивановны землю, где она семнадцать лет провела. А песня, которая сейчас прозвучит, это своего рода эксперимент, долго вынашиваемый мною. Это стихотворение из цикла «Скифские». Но сначала весь этот цикл у меня звучал под настоящую скифскую арфу. В общем-то, она и появилась именно потому, что я вокруг этого цикла все время «танцевала» и хотела как-то его озвучить, но не знала, как именно. И вдруг увидела на одной музыкальной конференции настоящую скифскую арфу. (Ее сделал мастер из Барнаула Александр Гнездилов по образу той скифской арфы, которую нашли в настоящем скифском кургане, и которая сейчас хранится в музее имени Глинки в Петербурге). Я ездила за этой скифской арфой специально в Барнаул. Инструмент – красоты неописуемой. Но как на нем играть – никто не знает. Я играла, как Бог на душу положит. И попробовала озвучить свою давнюю мечту – цветаевкий цикл «Скифские». А потом уже, не имея возможности таскать за собою всюду чудесный, но довольно-таки не удобный для перевозки инструмент, - я переложила их на более понятный и транспортабельный инструмент – гусли. Получилось, на мой взгляд, тоже интересно. Немножко по-другому, но… с тем же глухим древним дребезжанием временной трещины в звуке. Ну, в общем, такая робкая попытка через древний инструмент заглянуть во тьму веков, окунуться в какую-то архаику, опираюсь исключительно на интуицию и особенность самого инструмента.

Звучит « Из недр…»

Н.Б.: Так, все-таки вытащили ту музыку, которая, как я поняла уже, Вы твердо в этом уверены, сидит внутри цветаевских стихов. А вот как быть с Бродским, который, казалось бы, не то что бы антимузыкален, но «танцевал» от другой знаковой системы?

Е.Ф.: Мне кажется, что вообще музыка заложена в любом разговоре, в любом звуке, который произносится, в шелесте листы, в шуме воды…. Даже в нашем с Вами разговоре есть свой рисунок музыкальный. И Бродский находился в определенном музыкальном очень, кстати, современном пространстве, которое естественно как вода втекала в его речь, которую он записывал. И поэтому не случайно она очень соответствует сегодняшнему человеческому ощущению: какому-то ритму, мысли, тем образам, которыми мы пользуется. Поэтому многие люди сейчас пытаются писать песни на его стихи. Но, на самом деле, это действительно сложная задача и, в общем-то, бессмысленная. Я, как ни странно, тоже не очень люблю песни на стихи, хотя казалось бы…

Н.Б.: Неприлично Вам такие признания делать.

Е.Ф.: Я попробую объяснить. Я попробую понять, почему поэты, например, не любили, когда какие-то другие люди писали песни на их стихи. Потому что дело идет о редакции. Не редакции текста, а редакции смысла через интонацию. И, порою, через песню высвечивает совсем не то, а то и вовсе противоположное тому, что хотел сказать автор в стихотворении. Я лично сама, иногда, признаюсь честно, занималась такой редакцией. Но, по большей части, это происходило бессознательно. И там, где поэт ставил последнюю точку, не оставляя никакой надежды на спасение, - песня перелетала к самому началу – на первую строфу, и песня заканчивалась повторением того, с чего началась, но, как бы, уже неся за плечами (крылами) знание о том, что было, и это, порою, меняло весь смысл того, что хотел сказать поэт… Да тот же Блок: «Девушка пела в церковном хоре»… Стихотворение Блока заканчивается словами «О том, что никто не придет назад», а песня летит дальше, никуда не улетая, а только поднимаясь к началу: «Девушка пела в церковном хоре» - и эти слова – уже как надежда, как луч, который сиял у нее на плеча. Или с тем же Бродским… В его стихотворении «Из старых английских песен» ясно выведена последняя строчка, которая просто торчит из всего остального милого, льющегося лейтмотива околосведбной радостной суеты, света «И столько свеч для нас двоих» - и вдруг в конце «И я считаю их»… И, честно говоря, я, честно пропев эту торчащую из всего этого псевдоанглийского лубка, фразу, но… Без этой фразы не было бы стихотворения. На этой строчке оно все, как говорится, гвоздем к вечности пришпилено… А песня – была бы… И, более того, обойдя этот гвоздь изящным мелодическим пассажем, я, как ни в чем не бывала, вернулась к началу, как бы заглаживая внезапную неловкость, конфуз, приключившийся во всей этой счастливой возне и чуть не испортивший весь праздник. Но, уж, если уж до конца быть честной, то не будь этого гвоздя, то вряд ли бы и я подошла к этой картине, и вряд ли бы мне захотелось войти в нее. Но… не знаю, что по этом поводу сказал бы Бродский… Но песня – есть. И я ее очень люблю со всеми ее гвоздями и танцами вокруг них. Это просто к вопросу об отношении поэта к редактированию его смысла, его, можно сказать, души, которая оттуда светится. Это же все живое, поэтому и такое болезненное. Любое вмешательство – болезненно, если только это не есть общая: композитора и поэта, - творческая задача, по обоюдному согласию, - тогда это уже работа.

Но если уж ты внедрился в чужой монастырь, то уж – отвечай за каждый свой шаг, за каждую интонацию. Я думаю, что ответственность за слова произнесенные, пусть даже не тобой написанные, - не меньшая, чем у того, кто их написал или сказал когда-то, потому что это уже и твои слова, и эти слова уже касаются твоей жизни. Поэтому, если я чувствую какую-то фальшь или непопадание, даже у самой себя, я это очень болезненно, просто физически болезненно переживаю. Но сколько людей - столько и мнений. Когда до наших ушей донеслось «Только-только-только этого мало», - это резало не только ухо, но и саму нашу жизнь пополам: на тех, кому было больно это слушать и тех, кому было все равно – и он слушал. Вот в чем дело. О вкусах - не спорят. Но в них расходятся, и эти расхождения порождают ложные пути к самому главному. Но мне почему-то кажется, что когда происходит что-то по настоящему талантливое, сильное, какие-то безусловные попадание в интонацию, дух, состояние – это объединяет людей, казалось бы, навсегда разошедшихся в своих вкусах. Но События такого уровня бывают крайне редко, хотя – случаются. Думаю, в поэзии – это так. Можно принимать или не принимать стихи Цветаевой, Пушкина – но они безусловные величины, звезды, которые уже сияют на небе. Думаю, что и с Бродским – то же самое.

Н.Б.: А помните, как Вы в первый раз его для себя открыли?

Е.Ф.: Это было стихотворение «Рождественский романс». Хотя, может быть, еще и раньше. Может быть, меня пронзило вот это острие его мысли, острого ощущения мира. Как первая встреча с ним. То, о чем я говорила…Встреча с миром, встреча - сердцем. Это такой поток от сердца – к мысли, и - не наоборот. Такое умное, порой даже кажется, что гениальное «бормотание», заговаривание самого себя от бессмысленности и бесчувственности. Это похоже на бормотание старого безумного мудреца. Наверно, это меня и заворожило и продолжает ворожить.

Звучит «Сонетик»

Н.Б.: У меня такой, может быть, идиотский вопрос: Лена, а вот скажите, пожалуйста, живет на свете человек, которому глубоко наплевать на высокую поэзию, которому нравится, как Вы «звучите», или глаза Ваши нравятся… И поэтому он ходит на Ваши концерты. Как Вы считаете, Вам удастся до него донести Бродского?

Е.Ф.: Ой, я думаю, что это не главная будет цель. Потому что в песне слова – не главное.

Н.Б.: Здрасьте!

Е.Ф.: Да, вот представьте себе!

Н.Б.: Ох, слышал бы Вас тот же Бродский! Палкой бы погнал!

Е.Ф.: Я думаю, что он сказал бы, что в поэзии… слова - не главное. Что-то еще главное. То, как они выстраиваются между собой, то, что их связывает. Вот это главное. Звуки…? Правда, это не сонарная поэзия, которая, прежде всего перформенс, связанный с игрой смыслов, знаков и звуков. Но слова, которые, безусловно, обладают своей собственной энергией, ничего не значат если нет главного – их связующего и наполняющего. Если есть это главное, то иногда даже и слова не нужны. Просто есть то, от чего «поет сердце», а уж какими словами, или какими-то другими средствами – не важно.

Н.Б.: Ну хорошо. А скажите, если я Вам сейчас начну читать в оригинале Роберта Фроста, хорошего поэта, или кто-то Вам будет читать на том языке, которого Вы не понимаете, действительно хорошего поэта… Вы хотите сказать, что Вы все равно «въедете»?

Е.Ф.: Смотря, как будет прочитано. Смотря, что за этим будет стоять, - что за человек, который будет читать, что он мне хочет сказать.

Н.Б.: Если М. М. Казаков где-нибудь в Афганистане будет читать Бродского по-русски, то все равно найдутся те, кто заплачет?

Е.Ф.: Вы сейчас касаетесь такой профессиональной сферы. Это для меня сложно, потому что умение найти интонацию… это - как в любви… Когда ты человеку пытаешься что-то рассказать о своем сердце, нужно очень точно найти не слова даже, а интонацию, может быть, замолчать… Но тебе нужно как-то совпасть с тем биением, которое у тебя внутри. И если у тебя это получилось или человек готов был воспринять, или сложилось так, что проникло твое сердечное биение в сердце того, кому ты хочешь это сказать, запомнить это состояние и передать его профессионально еще раз - а не дай Бог этому научиться - это смертельный номер. Всегда должно быть остро, больно - всегда - как в первый раз. Иначе все для меня лично теряет смысл. Для меня песня без этой «волны сердца» - не существует. Я говорю о своей песне, где, по большому счету и мелодии-то никакой нет, есть только энергия. Потому что я ничего такого особенного-то и не делаю. Ну, пою. Я только хочу рассказать о чем-то важном для себя, о боли внутренней или о ликовании… «Аллилуйя!» такое… состояние оно тоже есть, безусловно. Они как-то рядом, друг с другом, все - связано. И меня больше всего удивляет в этой жизни именно то, что как все между собой связано. Гармония? Но гармония – это все-таки определенное состояние. Но вот эта связь всего со всем - жизни со смертью, человека с человеком, человека с Землей, с Космосом, со звездами. Ведь это потрясающе! Мне кажется, что эта вот «волна», которая передается через слова, через песню, вот она напоминает об этом. И от этого становится как-то так и хорошо и больно одновременно. Какое-то истинное чувство, ради которого человек, может быть, сюда и приходит, чтобы это понять как-то, ощутить и быть со всем этим вместе. Вот это состояние – быть… здесь, сейчас и самим собой. И, если, Михаил Казаков, читая стихи Бродского на русском в Афганистане, сумеет это передать, конечно, это дойдет и пронзит. Безусловно.

Н.Б.: Ну давайте попробуем.

Звучит «Романс скрипача»

Н.Б.: Ну все – выстрел – все умерли! Удивительно совершенно сделано. Потрясающая, надо сказать, вещь. Как мне стыдно в этом признаваться, но - добавили, добавили… к Бродскому.

Е.Ф.: Но главное еще – аранжировка. Это опять аранжировка Татьяны Алешиной.

Н.Б.: А играет-то кто?

Е.Ф.: Играет на аккордеоне Эвелина Петрова. Потрясающий музыкант, удивительная личность. Очень интересные вещи делает в джазе. На скрипке? Не скажу кто, к сожалению. Питерские музыканты потрясающие. Просто мы собрались на сессию, когда записывали этот альбом с Таниными аранжировками, который пока еще не вышел в свет. Я пока имен их не выучила, но в следующий раз исправлюсь и обязательно произнесу их вслух…

Н.Б.: Какие планы Вашего творческого союза? Какие ближайшие? Надо сказать, что в следующем часе будет презентация в эфире «Арсенала» выпушенной издательством «ВИТА НОВА» книги «Первого круга». Мы с Леной посмотрели перед эфиром. Надо сказать, книга выпущена с большим достоинством.

Е.Ф.: Да, есть и диск к нему, который выпускали мы – студия (проект) АЗиЯ+. Я считаю, что это был наш такой давний долг. Я счастлива, что помимо того, что мы занимаемся собой ( и даже в меньшей степени занимаемся собой)… Такая цель нашего союза азиятов – это прежде всего, дать жизнь тому, что должно было давно появиться, в том числе, записи и поэтические книги участников творческого объединения «Первый круг».. Когда я впервые услышала Луферова – с его необузданной стихией и Мирзаяна – с его восточным волхвованием и ворожбой, - мне было лет пятнадцать. И меня это открытие определило с самого начала пути. Я поняла для себя что-то такое, что до сих пор выразить словами не могу. Ведь все вертится вокруг песни: интонация, тембр голоса, слова, смысл, - все тесно связано с личностью того, кто поет и присутствием еще чего-то, что через эту личность - говорит. Это откровение, от которого пошли круги (от «Первого Круга») и по воде моей жизни. Я пошла за этим открытием, как за волшебным клубком в тот сказочный мир поэзии и музыки, из которого, уже и не возвращаются. Это – другая сторона этой жизни. Собственно, потому-то и было для меня таким серьезным событием эта встреча с современным городским фольклором, о которой я говорила, - с уличными песнями своего народа, с тою же «Муркой» или песней о том, как «Маруся отравилась». Я поняла, вдруг, теперь, через столько лет, что это не другая сторона этой жизни, а все та же, - только я была другая и не хотела этого расслышать и принять. Кстати, тот же Луферов и Андрей Анпилов, очень любят и поют все эти песни. Многие из этих песен я впервые и услышала-то именно от них. И в этом смысле я их могу назвать своими учителями. Разве нет так?!

Н.Б.: С такой тонкой штукой, как преемственность, непросто. Трудно, наверно, говорить о том, кто, собственно, кому, в каком отношении преемник, если говорить о коллективе «АЗиЯ» и о «Первом круге».

А я должна с сожалением отметить, что наше время подходит потихонечку к концу. В следующем часе мы будем представлять новую книгу и новый диск «Первого круга» - юбилейный диск. Я попрошу Елену Фролову остаться с нами, потому что один из первых написал о ней А. Анпилов.

Е.Ф.: Ну не первый, а один из первых.

Н.Б.: А я хотела бы закончить песней, написанной Еленой Фроловой на стихи самой Елены Фроловой. И это песня – «Соломинка», которая произвела очень глубокое впечатление на слушателей «Эха Москвы». И я уже обращала внимание на то, что такое музыкальное явление, как «Соломинка» - есть.

Звучит «Соломинка любви».

Н.Б.: С такой тонкой штукой, как преемственность, непросто. Трудно, наверно, говорить о том, кто, собственно, кому, в каком отношении преемник, если говорить о коллективе «АЗиЯ» и о «Первом круге».А я должна с сожалением отметить, что наше время подходит потихонечку к концу. В следующем часе мы будем представлять новую книгу и новый диск «Первого круга» - юбилейный диск. Я попрошу Елену Фролову остаться с нами, потому что один из первых написал о ней Андрей Анпилов.



Нателла Болтянская, Елена Фролова, Виктор луферов, Андреас Вайе, Андрей Анпилов

Е.Ф.: Ну не первый, а один из первых.

Н.Б.: А я хотела бы закончить песней, написанной Еленой Фроловой на стихи самой Елены Фроловой. И это песня – «Соломинка», которая произвела очень глубокое впечатление на слушателей «Эха Москвы». И я уже обращала внимание на то, что такое музыкальное явление, как «Соломинка» - есть.

 
 

 




Интервью



Copyright © Elena Frolova   •   Design and Programming   •    Kontakt