Главная страница   •   О сайте  •   Kontakt

  афиша биография   статьи дискография     песни галерея интервью     видео гусли
  духовный стих рисунки     ссылки


 
 

С Еленой Фроловой беседуют Роман и Маргарита Кабаковы

( Париж, 23.01.05)

Р.К.: Давай, Лена, поговорим не в форме традиционного интервью, а в форме беседы, потому что все стандартные вопросы мы тебе давно задали.
Цель наших "магнитофонных" встреч - обозначить некую точку отсчета. С нашей последней такой беседы прошло, по-моему, два года, или даже три. 2002 год, Кадич.
За это время многое произошло в твоей жизни. Вот об этом и хотелось бы поговорить.
Какие из событий, произошедших за эти три года, являются для тебя знаковыми, что ли?

Е.Ф.: Это всегда - встречи. С людьми, со стихами, даже с событиями.
Вообще, всегда перед Новым Годом, как-то хочется чуточку остановиться, оглянуться: где был, что видел, что делал, - как-то сформулировать главное ощущение прошедшего года.
2003 год, например, был для меня годом Анны Барковой. Практически весь год был своеобразным путём к ней, и через неё к теме "Гулага". Я целый год жила в ее книге: стихах, воспоминаниях, письмах. Мне хотелось всем своим друзьям открыть ее мир, чтобы этот внутренний диалог продолжался и в разговорах с друзьями, с другими людьми, которые открыли ее для себя.
Встреча с ее стихами, судьбой, личностью помогла мне, наконец-то, как-то ближе подойти с той страшной истории «ГУЛАГа», которую я всегда, в силу невозможности осознания всего того, что свалилось на нас после открытия документов, фактов, воспоминания (одного Шаламова достаточно, чтобы онеметь от ужаса) - как-то обходила. Но без осознания всего этого, не только как исторического факта, а как того, что в действительности было с нами, - невозможно как-то адекватно себя соотнести с тем миром, в котором живешь, с народом, частью которого ты являешься. А без этого - не складывается мироощущение вообще, - и получается такой жуткий внутренний конфликт, что и песни не помогают.
Вот именно поэтому я и была так заворожена этой личностью, противостоявшей своим вольным мировоззрением всему окружающему миру, при этом, являясь частью его. Она ведь не просто была коммунисткой, она верила в то, чем была, она была частью того, что потом ее же и уничтожало.
Она не сумела приспособиться к лицемерию, которое возникает неизбежно между большой идеей и маленькими людьми, которые пытаются ее воплотить, - и именно поэтому сохранила себя, как личность, как художника. Хотя это было невозможно, почти невозможно.

Я шла за ее судьбой, снова и снова тенью за тем этапом, о котором рассказывали ее солагерницы, я видела, как она упала в снег и больше не могла идти, как две другие женщины, связав свои платки волокли ее по снегу, как потом другая женщина взяла ее маленькую, ничего не весящую на руки и несла до прихода дрог, на которые складывали мертвецов. И она выжила! И выжила ее душа, которая подарила миру удивительные нежные, пронзительные стихи. Вот это свойство души - петь даже на смертном одре, сквозь боль и страх - о любви.
Это меня когда-то так поразило в стихах Варлама Шаламова, - вот этот контраст между его жуткой реальностью рассказов и высокой, чистой нотой стихов, - ведь стихи писались, вернее, появлялись именно в этой чуткой реальности. Через Баркову я вернулась к Шаламову Вот это был мой 2003 год.
А 2002-й, - я сейчас даже не помню,

Р.К.: Мне кажется, там был Строцев.

Е.Ф.: Да, да, год Строцева... Да, вот так вот тоже, - целый год со стихами Строцева. И песни писались только на его стихи. Это уже было даже смешно, - ведь Диму я знала больше 15 лет, и мне всегда нравились его стихи, но… я как-то больше принимала их к сведению, что ли: что, вот, да, классные стихи. А тут, как стукнуло что-то внутри. Это даже пониманием трудно назвать - это именно глубокое погружение. Причем, песни появлялись, порою, совершенно неожиданно и совершенно неожиданные: и по ритму, и по интонации. Будто сами стихи мне открывали какие-то новые пути к песне, сами подсказывали, как их пропевать, сами в меня ныряли. Это было удивительно, солнечно. У меня до сих пор осталось от Диминых стихов такое ощущение солнечных зайчиков, которые играют с моей душой как с младенцем: утешают, подбрасывают ее высоко к солнцу… Да, и вот мы с Димой записали наш диск «Убогие песни». Это был первый диск с моими песнями, выпущенный в «Азии-плюс».
А вот песни на стихи Вениамина Блаженного так и не вышли. Хотя записывала я их одновременно с проектом песен на стихи Софии Парнок (вот тоже еще одно мое серьезное погружение, ибо увлечением это трудно назвать). После «Убогих песен» и, уже программного диска - Цветаевского (без нее уж никак нельзя было - это начало всех начал, для меня, во всяком случае), это был третий диск моих песен, вышедший в нашей «Библиотеке поэтов». И вот уже диск на стихи Софии Парнок вышел, и Шаламов - вышел, и Баркова вышла, а с Блаженным - никак. Трудный он у нас.

М.К.: И авторский диск не вышел.

Е.Ф.: И авторский застрял, два или три уже года никак не выйдет. Ну, ничего, теперь уже совсем недолго ждать осталось. Будем надеяться, что благодаря такому долгому вынашиванию он получится, все-таки, не только долгожданным, но и любимым. Мне кажется, что все, кто принимал участие и в сведении, и в аранжировках - очень старались. А это важно.

А прошлый год... 2004… Наверное, это был год вслушивания, всматривания не только в себя, но и в то, что окружает. Песни, конечно, писались, и даже очень значимые для меня вещи были написаны» и «Скифские» под гусли (или под скифскую арфу) на Цветаеву. Я ведь так давно мечтала именно Цветаеву пропеть под гусли, ведь у нее так много именно народного, песенного, корневого, хотя и не такого открытого и простого, как сами песни, на основе которых писались стихи, но - все-таки, - оттуда. Потом снова Бродский появился на горизонте.

М.К.: И Губанов, И Мандельштам


Е.Ф.: Да, конечно. Но основное ощущение прошлого года - замирание, молчание. Он не был такой интенсивный, как предыдущие. И не было таких глубоких погружений, в которые меня иногда «заводит речь». Я плыла по течению, но инерция интенсивности прежних лет сохранялась, поэтому, наверно, песни продолжали появляться, хотя и не должны были, по идее, в таком вот состоянии некоего оцепенения, замирания и вслушивания.
Правда, что касается внешнего пути, - он как раз был очень интенсивен. Много поездок, впечатлений. Был записан еще один диск во Франции, - теперь на стихи Цветаевой (туда, кстати, вошли и «Скифские» и еще три новые песни), - и это, я считаю, очень серьезным событием в жизни.

Но это все события - хоть и важные - но они только следствие того, что происходит внутри. И второе для меня всегда важнее. Его я и жду всегда: и в песне, и в жизни. Когда сразу всего много происходит - очень трудно переключаться с одно на другое, и кажется, что жизнь немного приостанавливается, чтобы дать тебе возможность прийти в себя, осознать себя в том, в чем ты сейчас, ведь невозможно стрелять сразу изо всех ружей - вкруговую. Да и зачем стрелять?! Просто - хочется участвовать в своей собственной жизни, и не только внешне, но и внутренне. Иногда зафиксировать себя в какой-то момент жизни, осознать его, помогает чей-то отклик.
И поэтому я снова чего-то жду, какого-то откровения, зова. Той встречи с поэзией, которая захватывает тебя целиком и полностью, как любовь.
В прошлом году (возвращаясь к началу темы) я такого глубокого и сильного зова не услышала... Это был год... поиска, что ли, когда не знаешь, что именно, но пытаешься услышать что-то. Это такое нащупывание пути в полной темноте…

Р.К.: За эти три года вышли, может быть, не все диски, которые ты записала. Но записано было много. Но всё-таки вышел диск песен на стихи Парнок, Барковой, Шаламова, два диска духовных стихов: в России и в Германии.


М.К.: Строцев

Е.Ф.: Да, ещё цветаевский, и "Зеркало" во Франции.

Р.К.: То есть, вышло довольно много всего, хотя ты, всё это, наверное, опять назовёшь экспериментами.

Е.Ф.: Ну, отчасти. В "Зеркале" попробовали воплотить давнишнюю такую идею сделать диск лучших песен, такой The Best. Мы включили в него и авторские песни, и поэтические, и гусельные, и "акапельный" духовный стих, - ну все, что только можно. И получилась такая - каша мала.
То есть, конечно, остается голос, и чудесные аранжировки Тани Алешиной, и неповторимая флейта Елены Белкиной. Но общая концепция не сформировалось. То есть не получилось единого образа. Как в кино «Волга, Волга…», помните, как главная героиня, которую играла Любовь Орлова, рассказывала директору совхоза, какие таланты у них в бригаде, ярко изображая каждого с его песнями и физиогномическими и интонационными особенностями, и после такого лихого номера - за всех - не хуже Аркадия Райкина, - директор совхоза поворачивается к героине и говорит: «Ну, хорошо, а сами-то, что вы можете?».
Мы показали, что мы можем - и так, и вот так, и эдак, но цельного образа при этом не сложилось. Это было, конечно, чистым экспериментом. И я бесконечно благодарна Тане и Лене, что они согласились мне помочь в этой авантюре. И я благодарна этой авантюре за то, что у моих песен появились Танины аранжировки.
Думаю, что мы еще вернёмся к этому отдельно, - уже там, в России, потому что там все упиралось не в песни, а то, как их донести. Я не понимала, на каком музыкальном языке я должна говорить с теми, кто не понимает русского, для кого слово, а стало быть, и сама поэзия, из которой песни-то и возникли, в общем-то - вторична, а первичны - музыкальная оправа и голос. Поэтому мы и пытались делать главный акцент на аранжировки, на, дополнительный язык - музыкальный. Только теперь я понимаю, что и там, и здесь можно говорить на том же языке, ибо, действительно, у песни есть свой язык - язык сердца, голоса, интонации - а это понятно и без перевода.
Для меня очень важно, что именно Таня Алешина была со мной и с моими песнями в тот момент, что в тот момент со мной рядом был не просто талантливый человек, но и друг. Видимо тогда мне было очень важно пройти этот путь, приобрести этот опыт. Но одна я бы на такое не отважилась, или бы умерла с испугу, а так - мы умирали сообща - и это было даже отчасти весело.

Р.К.: Но это-то как раз был чистый эксперимент, диск делали люди, которые очень мало знали тебя, хоть это и была любовь с первого взгляда.

Е.Ф.: Ну, мы же его сами создавали, сами отбирали песни. Так что, можно сказать, что моя первая попытка была сделать "The Best" не получилась. Хотя французы так не считают. Это только наше, скорее даже, мое ощущение. Но я иногда даже с удовольствием слушаю этот диск. Особенно некоторые песни, например «Базилид», «Степная дудка», «Погасло солнце». В общем, песни-то получились, - просто к песням, наверное, нужно было еще что-то… не знаю...

Р.К.: Надо пробовать дальше.

Е.Ф.: Да, это всё поиски, а что в результате выйдет - пока не понятно.

Р.К.: А как тебе легче работать над концепцией диска: ты должна сама его "увидеть", или тебе важно, чтобы пришла какая-то внешняя сила и сказала: "Я хочу вот это, это и это"? Или это всегда компромисс внутреннего и внешнего?

Е.Ф.: Думаю, что такой толчок снаружи должен быть, и помощь тоже. Важно, чтобы это еще кому-нибудь, кроме меня, было нужно. Если это поэзия, то здесь происходит какае-то мое движение через поэзию - к миру. Иногда это желание хоть немного исправить несправедливость, если это поэт по какой-то причине, на мой взгляд, несправедливо забыт или неизвестен. Это довольно серьезный повод для появления диска.
Тут и нет компромисса, - просто я пою так, как на душу ложится. И концепция диска складывается как бы сама по себе, во мне. Я, конечно, стараюсь прислушиваться к друзьям, с которыми советуюсь, но принимаю окончательные решения, все же, посоветовавшись с самой собой.
Но что касается художественной концепции серии, например, «Библиотека поэта - музыкальная редакция», то ее придумал Коля Якимов, и он эту концепцию и ведет. Сейчас он немного хочет изменить внешний художественный облик серии - и молодец! Я поддерживаю всячески его идеи! Они умные и красивые. Что касается внутренней концепции, то она всегда складывается у того, кто записывает альбом. Вот, например, «Убогие песени», появились так: я предложила идею: записать такой диск, а название и концепцию придумал Дима. И получилось, по-моему, неплохо. Во всяком случае, такого рода диск очень показателен для нашего проекта. Видно, в какую сторону мы двигаемся и куда хотим двигаться, в принципе.
И гуcльная история сложилась не сразу. Я приближалась к записи этих песен в несколько заходов. Сначала, это была история гусли - блок-флейта, которую мы записывали с Яной Симон у Мустафина (даже аудиокассету такую Валера выпустил - «Летел голубь» называется), потом я уже записывалась одна. Потом… в общем, шли годы… И вот диск вышел. Выстраивался он тоже долго. Но - вышел. Это было очень важно для меня, потому что иногда выпущенный альбом становится такой тропинкой в новые пространства, к людям, которые эти пространства наполняют и оживляют. С тех пор, как я начала прислушиваться, а потом и пробовать петь народные песни, я всегда хотела выйти к людям, которые занимаются фольклором, много о нем знают, часто бывают в деревнях, где слушают и записывают эти песни, общаются с бабушками. Но это оказалось не так-то просто, потому что специалисты эти, как и все профессионалы, да и просто люди, влюбленные в свое дело, довольно ревностно относятся к любому новому человеку в их мире. А так как я, все-таки, принадлежу к другому песенному пространству, а фольклор мне только интересен, но я не собираюсь посвятить свою жизнь служению именно этому направлению в песне, то и отношение к моему появлению очень настороженное. А когда ты приходишь уже со своим представлением об этих песнях, со своим исполнением, с уже записанными на диске песнями, то есть вероятность, что к тебе будет немного другое отношение, более внимательное, что ли… Все-таки уже не совсем чужой, раз эти песни поет…. Вот поэтому, мне было очень важно появление этого диска. Да он так и называется - «Дороженька». Вот ведь как.
Безусловно, выход всех этих дисков было бы просто невозможно без моих друзей, без Глеба Руденко. Его, Глеба, появление очень многое поменяло в наших жизнях, в приоритетах. Появилось серьезное отношение к тому, что мы делаем - это так важно. Просто песня стала главным делом жизни. Для меня это всегда так и было, но возникновение нашего проекта, укрепило меня, убедило в этом. Без Глеба все наши дерзкие проекты так остались бы только проектами и мечтами. Что-то бы получилось, но далеко не в том объёме, в котором это существует теперь. Для меня появление этой нашей общей идеи, и то, что она все-таки воплощается - это на уровне чуда.

Р.К.: А как ты сейчас видишь развитие вашей «азиатской» истории? Ведь с одной стороны есть и какие-то сомнения, вполне понятные, когда речь идёт о таком длительном и сложном пути, с другой стороны - есть и результаты, то есть довольно много за эти четыре годы вышло дисков, и не только ваших, «азиатских». Для меня очень интересно, что вышли диски очень многих достойных авторов, близких вам. И не только диски, даже проекты, связанные с фильмами, и, конечно, концертная деятельность. Многое задумано, и кое-что сделано. Какое у тебя ощущение от этого проекта в целом?

Е.Ф.: Я думаю, что это очень кропотливый, большой труд. Вообще, жизнь по призванию - это кропотливый труд, а совместная жизнь нескольких людей, это ещё и труд по уживанию. Важно услышать друг друга, понять, не наступить, не переступить, и в то же время не остаться в стороне в нужный момент - всё это требует душевных усилий, и это происходит, только когда ты подключён к людям, когда ты их любишь, когда ты без них жить не можешь - для меня это так.
Я без своих друзей не могу представить своей жизни. То есть, может быть, я и не умру, но своей жизни без них представить не могу. Это в первую очередь. И, конечно, нам не легко уживаться в одной упряжке: мы все такие разные, скачем по жизни в разных ритмах, у каждого из нас есть ещё какие-то свои сверхзадачи, такие - пожизненные, и какие-то обычные бытовые условия и долги. То есть, в каком-то смысле мы все бежим в разные стороны, как лебедь, рак и щука (и еще - телега). Но без этого периодического разбегания в разные стороны нам и нечем было бы наполнять это общее, это наше - вместе. То есть, идёт какое-то дополнительное энергетические взаимодействие с миром через «другую жизнь» каждого из нас, и поэтому мы не перестаём быть интересными друг другу. Я много раз слушала Колины песни, но мне так же интересно прийти и посмотреть, что он делает в театре. Или Танины работы в театре. Хотя бы то, что они делали с режиссером Евгением Угрюмовым - одна «Чудо-бабочка Химера» чего стоит?! Это же был просто потрясающий спектакль! Жаль, что мало, кто его видел.
Конечно, наш проект уникален тем, что мы пытаемся быть некоммерческим проектом в условиях рыночной экономики. Это почти невозможно. Но нас спасает доверие друг другу и вера в то светлое, доброе и вечное, без чего каждому из нас вряд ли хотелось бы жить на этом свете. И это - главное.
Правда, «другая жизнь» каждого иногда уводит или уносит в сторону, но… наши проекты начинают притормаживать, куда-то проваливаться, вовремя не подхваченные общим энтузиазмом… Мы буксуем, буксуем, - потом собираемся вместе, наваливаемся… В общем, дорогой сердцу опыт советской штурмовщины очень пригождается, ибо мы от него никак отойти не можем.
Но моя судьба, в отличие от ребят, связана со сценой - это моя работа, я живу в этом ритме. Уже невозможно, чтобы что-то буксовало, ибо концерт отменить нельзя и важно, чтобы всё происходило вовремя: реклама, выход диска и отзывы мира и т.п. Должен происходить ритмичный обмен с миром. Иначе не происходит движения, и приходится все начинать заново, а на это нужны силы. Но теперь это не только мое увлечение, (как всегда это было в авторской песне: есть работа, а есть - любимое занятие), но и моя работа, мое осмысление жизни.

М.К.: Ты вообще - человек результата. Твои этапы должны завершаться чем-то конкретным.


Е.Ф.: Да, наверное. Несмотря на то, что многое - лаборатория, пробы. Но это тоже по-своему интересно мне и, может быть, ещё кому-то.
А у ребят какой-то другой ритм, и задачи, и желания, - своё какое-то осмысление жизни. Хочется, чтобы это для всех была работа, доставляющая удовольствие, но любая работа требует сил. Когда работаешь уже через силу, сверх сил, - это становится бессмысленно. Для того, чтобы выйти на сцену и спеть, надо быть наполненным тем, о чем хочешь сказать. И каждый ищет свое наполнение. Для кого-то это работа в театре, общение в этой сфере. Для меня это моя гастрольная жизнь, мои поездки, мои впечатления. Это всегда очень важно.
Мы пытаемся расставлять приоритеты и в осуществлении проектов, и в самих идеях и мечтах о них, потому что идей - много, а возможностей их осуществлять пока, скажем честно, гораздо меньше, чем хотелось бы, и иногда наш кораблик просто начинает тонуть под тяжестью груза этих несвершённых желаний. И тогда надо просто остановиться и выбрать главное на сегодняшний день, а остальное оставить до поры до времени. Остановиться, отдышаться, оглядеться, наполниться новым дыханием, ритмом, музыкой. И вспомнить о песне. Вот когда вспоминаешь о ней - все становится на свои места, опять появляются силы и желание жить, что-то делать. Нас спасает то, что у нас есть песня. Я так думаю.
Думаю, что прошлый год у нас у всех был годом такой, если не остановки, то, во всяком случае, попытки задуматься, наполниться - новыми силами для какого-то рывка. Наша история еще только начинается. Просто сейчас происходит некое осмысление, а может быть, переход в другое качество - не в худшее и не в лучшее - просто в другое. Для кого-то продолжится эта история, а для кого-то, может быть, его личная - духовная. Но все равно она - общая.

М.К.: У вас у каждого всегда была своя отдельная история, вы пересекаетесь только в какой-то части, как пересекающиеся множества.

Р.К.: Скажи, Лена, а вот года два назад возникла тема мировой музыки и твой одновременный выход сюда, в Европу, контакты со многими людьми здесь, очень активное узнавание того, что в этой области происходит. Потом в России вдруг вспыхнул интерес к этой теме, вышли твои гусельные диски, вызвавшие определённый резонанс - всё это очень интенсивно развивалось вплоть до фестиваля "Дивы Евразии". У меня ощущение, что всё на этой высокой ноте и закончилось. Или и здесь возникла некая пауза - для размышления о том, кто мы такие, как мы соотносимся с окружающим нас миром и как нам с этим быть?

Е.Ф.: Я думаю, что эта тема не закончилась, он тоже просто набирает какое-то новое дыхание. В какую сторону это будет развиваться, будет видно: может быть это будет какая-то камерная история здесь... Здесь тоже две темы: "гусельная" и русская поэзия. Я их пока соединяю в концертах, но законченной концертной программы у меня, видимо, и быть не может. Хотя со временем она должна появиться, потому что нельзя постоянно существовать в поиске и жить в лаборатории - здесь требуется что-то более цельное. Может быть, именно Европа откроет мне путь к появлению какого-то цельного, узнаваемого образа. Кто знает, каким он должен быть, из чего состоять?
И это странное участие в фестивале «Дивы Евразии». Вот так вот живешь, живешь, - и вдруг на какой-то миг становишься Дивой, да не просто такой - самой по себе - а Евразии. Это было, конечно, идеей одного очень симпатичного мне человека, неистового в своих идеях и проектах - Назима Надирова, а не моя. Но и это произошло потому, что мы, наконец-то, записали и выпустили еще одну очень важную (для меня) историю в песне: песни под гусли: русский духовный стих, просто - народные песни, и несколько моих - авторских, в том же ключе. Вот Назим услышал этот диск, и решил помочь найти ему адекватного слушателя в среде людей, любящих разную музыку, не только авторскую песню. А так как сам Назим связан именно с тем, что принято называть «Wold music», он продюсер именно этого направления музыки, - то он и придумал включить меня с этими песнями в свой новый проект «Дивы Мира», как я понимаю, так как для начала это были только «Дивы Евразии». Идея заключалась в том, чтобы представить именно женские голоса, звучащие или а капелла, или в минимальном, очень приближенном к народному мелосу, сопровождении. Идея само по себе очень хороша. И вот он решил начать с трех певиц, как бы, представляющих три разные мира: Православный (русский духовный стих - я), Буддийский (монгольская певица - Урна Тугчи) и исламский (узбекская певица Муноджат Йулчиева). В марте этого года - намечается продолжение проекта. Об этом можно узнать на его сайте: http://www.arba7muz.ru

Извините, что так много говорю, но это действительно было для меня шагом в другой мир. Может быть, мне туда и не нужно, но важно было подойти и увидеть это своими глазами, прикоснуться к этому своим голосом.
Я ведь и в дисках не могу до конца определиться, нащупать, выявить - создать свой стиль, своё лицо, свой почерк.
Существуют же цельные картины: Бичевская - это то и то, Камбурова - это и это... А я ещё должна дорисовать картину своей личности - в песне. Может быть, именно здесь проявятся эти точки, по которым эта Большая медведица будет нарисована - станет понятно, что это за созвездие. Если у меня на это хватит сил, и Колесо Фортуны не застрянет на пол пути.
Слава Богу - те люди, с которыми я встретилась здесь, очень хорошо понимают, что мои песни - это довольно камерная, хрупкая история, у которой свои, жизненные законы существования и произрастания, как у зерна - в росток. Поэтому все события будут развиваться в таком не слишком стремительном ритме, шаг за шагом, от одного узелка - к следующему, но ничем шумным, скороспелым, инкубаторским это не должно быть и не будет.

М.К.: ...раскруткой

Е.Ф.: Да, искусственной раскруткой. Для наших песен такой способ существование - убийственен. И фирма «L’empreinte digitale», и Жозе Ренато прекрасно понимают, что существуют законы развития живого, некоммерческого, своеобразного. И что у этого своеобразного, некоммерческого тоже, рано или поздно, найдётся свой слушатель, но для этого нужно время.
То же самое происходит и в проекте "АЗиА-плюс". Мы не только ищем свою нишу в уже существующем мире шоу-бизнеса, мы создаем свое пространство, свою эстетику, в конце концов, как ни громко это звучит, ищем своего слушателя, а для этого, как для любого поиска, нужно время, - и терпение.

Р.К.: Ощущаешь ли ты, что твоя публика всё же прирастает немножко, что тот самый идеальный зал потихоньку заполняется?

Е.Ф.: Да, безусловно. Мне вообще кажется, что очень важно быть и самому себе не изменять - на сцене ли ты, или в стороне от сцены, когда ты пытаешься прислушаться к себе, и пространство отвечает, и жизнь предлагает именно те шансы и возможности, которые тебе нужны. Важно не засуетиться, не запыхаться. Мне это очень сложно, потому что я очень импульсивный человек по природе. Но жизненные обстоятельства мне помогают. И люди. И тот круг зрителей, слушателей, который у меня в Москве сложился - тоже. Мы вместе совершаем эти путешествия, идем по этой дороге. И мне интересно, что они со мной рядом, и важно, что они там слышат и чувствуют. И если иногда возникает возможность узнать, что они думают, как-то с ними поговорить - это здорово. Я не хочу сказать, что я буду сидеть и выслушивать мнение всех подряд, но есть люди, чье мнение мне, действительно, было бы интересно.
Пусть и не всегда объективно. Да и не может быть всегда - объективно.

Р.К.: При этом, Лена, ты совершила довольно рискованный шаг, по поводу которого я, к моему большому удивлению, довольно немного ахов и охов услышал. Я, честно сказать, ожидал большего отрицательного резонанса.

М.К.: Мы просто не всё слышим.

Р.К.: Ну и хорошо. Я говорю о том, что ты, параллельно со всем остальным, начала участвовать в работе проекта "Песни нашего века", который как раз и считается шоу-бизнесом в авторской песне.
Мне бы хотелось спросить сначала о том, что позитивного для тебя в этой работе, что это тебе даёт? Думаю, что есть и отрицательные стороны, но сначала: почему ты сделала этот ш
аг?

М.К.: Я добавлю: в какой степени ты нашла там то, что искала?

Е.Ф.: Я думаю, что рискованные шаги делаются в разные стороны. Не то что бы я такой сорви-голова, и постоянно совершаю рискованные шаги. Я очень робкий человек по своей природе. В балете я не участвую, джаз не пою и на скрипке не играю.
Для этого нужны умения, навыки и долгая дорога и конкретный опыт - тренировка. А в песне я нахожусь уже много лет.

Примерно таким же решительным и рискованным шагом для меня была история с гуслями. Я не собиралась выносить её на публику. Просто, играла себе дома, на кухне. Мне нравилось играть на гуслях, петь песни под их звуки. Это такое особое состояние - звучание гуслей. Даже трудно сразу это словами описать. Да и не в этом дело.
История с гуслями началась довольно-таки давно. Впервые я услышала гусли в Суздали, когда работала в театре Тани Купреяновой, который тогда еще был. Теперь, к сожалению, его нет: отобрали помещение и статус театра, так вот. Потом появились гусли у меня. Я долго на них глядела, иногда подходила, брала в руки, гладила. Но не играла. Потом, потихонечку начала извлекать какие-то звуки. Потом научилась ставить аккорды. Что-то начала петь. Потом появилась одна песня под гусли, это как раз была «Дороженька», потом вторая… И пошло, поехало…
И вот мы вдвоем с Яной Симон приехали в Суздаль на, так сказать, летние каникулы и попробовали дома что-то подобрать на гуслях и флейте. И потом, мы решили в какой-то праздничный день, наверное это был день города, выйти на улицу, попробовать вот так на народе что-то поиграть. И как-то так нам понравилось. Да и денег давали. А мы тогда, честно говоря, совсем на мели оказались. И так нам все это кстати было: и репетируем, и денег немного зарабатываем. Стали мы вот так ходить на улицу каждый день, как на работу. Уже стала складываться даже какая-то программа. Вообще эти выходы на улицу - это целое кино, но это история отдельная. В общем, одна бы я не скоро решилась с гуслями на людях выступать, а вдвоем как-то веселее было и не так страшно. Так мы и стали выступать - вдвоем. Даже поехали к Валере в Казань - записали эту нашу программу. Потом уже я стала и в свои сольные программы включать песни с гуслями. Потом появился Кадич, куда меня пригласили именно с этой, гусельной историей. И диск вот вышел Кадичевский…

М.К.: Но там ведь не гусли в чистом виде. Там и а капелла, и русский духовный стих.


Е.Ф.: Но самое сложное для меня было научиться играть на гуслях, может быть не так, как на гитаре, но хотя бы так, чтобы быть немного свободнее от инструмента. Потому что просто петь - это одно. А петь и играть - это совсем другое. Тут какие-то другие механизмы действуют. Но петь целый концерт только акапельные песни - я пока еще не решаюсь, да и решусь ли вообще. Только, пожалуй, Евгения Смольянинова была на это способна когда-то, году в 95-м, и это были одни из самых потрясающих ее концертов - тогда. Гусли все-таки создают особое звуковое поле, в котором голосу существовать легче и песне дышится привольнее.
Я почему об этом рассказываю? Мы ведь говорим о рискованных шагах?! Выйти к публике, привыкшей авторской песне, с гуслями и народной песней - это было очень рискованно.

М.К.: У многих это до сих пор вызывает недоумение, и они не принимают эту твою линию.

Е.Ф.: Но она существует, и она мне дорога.
И всё-таки я работаю на сцене, это моя профессия. В ней существуют свои законы, я это чувствую, хоть мне никто этих законов и не объяснял, я не посещала никакую школу. Именно отсутствие некой школы мне и необходимо было чем-то компенсировать. И мне показалось, что участие в проекте «Песни нашего Века» может стать для меня таким своеобразным мастер-классом.
Вместе с тем, я понимала, что, сделав этот шаг, я преступаю какие-то свои же собственные «красные флажки», установленные в какой-то момент жизни, как защита и вызов - одновременно. Теперь я входила в тот мир, от которого когда-то защищалась. Да, это было не просто - решиться оставить родной, привычный мир, чтобы войти в чужой и непонятный. Но те такой он уж и чужой мне был. Мищуков я знаю еще с Риги, почти что с детства. С остальными ребятами я тоже довольно давно знакома, мы не раз и не два встречались на каких-то фестивалях, выступали на одной сцене. Так что я входила в коллектив людей, которых уже давно знала.
Что касается концепции проекта. Да, это тоже было довольно-таки странно - петь песни, которые сама по себе я вряд ли бы когда выучила и пела. Но это и есть - школа. Самое приятное, что мое появление в «Песнях Века» совпало с только что вышедшей новой программой по Окуджаве, так что мне было не так уже и трудно, - Окуджаву я очень люблю и ценю.
К тому же, будем откровенны, в пространстве авторской песни не так уж и много профессионалов, именно в сценическом пространстве, и появились они относительно недавно. Барду было неприлично быть профессионалом на сцене. Публика всегда делала скидку на то, что к ней выходит не профессиональный актер, а автор. Их слушали...

Р.К.: ...потому что они такие мощные фигуры были.

Е.Ф.: Да. Высоцкий, Окуджава, Визбор. Это были символы времени. Но что касается Никитина, Мищуков, того же Митяева, это уже профессионалы именно в сценическом пространстве. Их выступление выстраиваются именно по законам сценического действия.
Мне, безусловно, было интересно на это взглянуть изнутри, потому что это мой мир, мир понятной мне песни, понятных мне взаимоотношений с миром.
Но, вместе с тем, это и другой мир, другой ритм, внутренний и внешний, это другие энергетические отношение с залом, нежели в том камерном пространстве, где я всегда, например, находилась, например, вместе с «АЗиАтами». Кто какой в повседневной жизни - это личное дело каждого. Но когда мы выходим всемером на сцену, это уже другие взаимоотношения!
Это... ну, вот ты ехал, например, на лошадке и вдруг сел на скоростную машину и участвуешь в гонках "Формула один". Совершенно другие навыки, другие ощущения, включаются другие рецепторы, другие мускулы. К тому все - личности, и каждый по-своему интересен. Мне интересно общаться с каждым из них - это правда.
А ещё для меня было важно именно теперь - сделать какой-то шаг в своей жизни - именно в сторону сценическую, в сторону выхода куда-то - через сцену. Тут, во Франции, всё развивается так же неторопливо (что очень важно для меня), как и в АЗиИ, по законом живой жизни, в своём органичном ритме. Но я всегда понимала, что где-то глубоко внутри у меня таится эта сжатая пружина, которую рано или поздно надо будет отпустить. Я никогда не буду заниматься экстремальным спортом, не буду прыгать с парашютом, а какой-то шаг я могла и должна была сделать. Это мой шанс выявить в себе что-то ещё, какие-то "спортивные" внутренние возможности. Неправильно, наверное, слово "спортивные", хотя это связано с неким преодолением.
До этого у меня был шанс "Дивы Евразии", но за этим ничего не последовало. А шаг был. Если бы это дальше разворачивалось, я бы пошла туда.

М.К.: То есть, ты Лена, предпочитаешь свои шаги делать, а не отходить в сторону?


Е.Ф.: Да. Сейчас для меня это своего рода мастер-класс в области сценического мастерства в моём жанре, в котором я появилась, выросла и живу, и из которого пока не выхожу... Наверное, всё-таки, я нахожусь в нем, в этой эстетике. Хотя…

Р.К.: Хорошо, причины понятны. А каковы первые ощущения?

Е.Ф.: Ну, пока я присматриваюсь. Я ещё даже всего репертуара наизусть не знаю, поскольку, в отличие, от всех участников проекта, в институте не училась, в походы не ходила и песен этих не пела. Некоторые песни были на слуху, а некоторых я даже не знала, поэтому для меня это всё ново. Формально учить песни я не умею, поэтому эти песни постепенно в меня проникают и пропитывают мою душу новыми навыками и ощущениями. Для меня песня - это отношение с миром. У меня всегда были довольно трагические отношения с миром, и я их выражала через свои песни, и искала схожего мироощущения у других.
А теперь происходит обратное: я пою песню, которая приносит с собой иное отношение к миру. Эти песни уже начинают звучать во мне. Это произошло не сразу. Я долго к ним привыкала. А теперь я стала замечать, что иногда просыпаюсь с какой-то мелодией из тех песен, что мы там поем, и это создает какое-то совершенно новый настрой на целый день. Мне даже трудно сразу определить - какой именно, ну какой-то оптимистический, одним словом. Я себя такую раньше и не знала. Это приятное наблюдение, ей Богу.

Р.К.: А осознаёшь ли ты, что это и рискованно? Вот ты называла примеры сценического мастерства, ритма, мускулов и прочего, но ведь за это люди и платят. Мы сейчас не будем приводить примеров. Вот этот риск для тебя не очень страшен?

Е.Ф.: Ну, во-первых, у меня нет такой жизненной энергии и амбициозного запаса, как, например, у Мищуков. Я никогда не смогу делать то, что делают они. Я - другая. И это нормально, я думаю. Но рядом с ними, с их энергичностью, хочется как-то тоже подтянуться и, что называется, раскрыть свои возможности. У меня, конечно, тоже есть амбиции, но они - другие. Но рядом с ними хорошо тренироваться. Мне это не помешает, потому что мне нужны не только силы душевные, но еще и какие-то энергетические. Нужен запас сил, чтобы было, откуда черпать их. Я не знаю, откуда они берут эти силы, но я чувствую, что рядом с ними я могу приобрести определенный навык, почти спортивный. Надо просто очень много работать, и лучше - среди людей. Еще я внезапно открыла для себя, что могу быть немножко иной на сцене, не то, чтобы совсем другой, но какой-то более свободной и легкой.
Но все равно я никогда не смогу столько работать и выступать, сколько выступают они уже за пределами проекта.

М.К.: Но поробовать хочешь?

Е.Ф.: Ну, всегда берёшь что-то для себя. Слушаешь что-то и находишь своё. Я нахожу там что-то, сейчас мне необходимое. Именно эту жизненную энергию, которой мне всегда не хватало. Другое отношение к жизни, может быть. Не то чтобы более лёгкое, а вот другое.

М.К.: Ты говоришь о трагическом отношении к миру, на самом деле, это не совсем так. Ты ведь и очень весёлый, светлый человек. А в твоих песнях твоя радостность, открытость миру, умение им восхищаться, практически никак не проявляется.

Р.К.: Да. Не проявляется. Это какие-то закрытые были вещи.

М.К.: Может быть, ты сможешь эти твои стороны тоже как-то туда подключить.


Е.Ф.: Я чувствовала какую-то ограниченность, мне чего-то ещё не хватает даже для того, чтобы появился, наконец, этот цельный образ моей песни, о котором я говорила. Мне не хватает ещё какой-то краски, ещё какой-то себя, которая внутри есть, но ей никак не выбраться наружу.

М.К.: Ты пока не умеешь её выразить.


Е.Ф.: Да, есть эта залихватскость, зажигательность и в народных песнях, которые бы мне тоже хотелось петь. Чего-то я не могу в себе преодолеть, несвободу какую-то. Раньше я не могла себе представить, что смогла бы петь "На большом каретном", весело размахивая руками. А теперь - пожалуйста...

Р.К.: Как раз очень хорошо эта песня в этот проект вписывается. Она такая лихая, вызывает отклик в зале. Но не твоя совершенно.

Е.Ф.: Многие вещи просто трудно было себе представить.

М.К.: Конечно, трудно. Саша Деревягин рассказывал, что ты что-то готовила дома и напевала "Бричмулу"! Фролова, напевающая "Бричмулу" - каково!


Е.Ф.: Есть ещё одна смешная история. Алёшина вам, наверное, рассказывала: мы с ней разговаривали, и я ей говорю: "Ну, милая моя! - солнышко лесное".

Р.К.: Наконец-то ты, Лена, стала говорить нормальными, грамотными цитатами.

М.К.: Так ты и узнаешь, что такое КСП.

Е.Ф.: Точно.

Р.К.: А вот интересно, публика другая на этих концертах? Как ты это ощущаешь?

Е.Ф.: Я думаю, что, конечно, другая - в большинстве своём, но даже если туда попадает публика, которая ходит на мои концерты, она становиться другой, у них включается что-то другое. Они не то чтобы становятся детьми, но тоже вступают в другие взаимоотношения с миром, точно так же, как и я, когда пою эти песни. Это так странно: или видят другое в мире, или видят мир другими глазами.

Р.К.: То есть, выход к новому произошёл, может быть, не та том уровне, который ты имела в виду...

Е.Ф.: Я не знаю. Мне пока, действительно, сложно судить. Я как в тёмном лесу, я просто нащупываю этот свой путь, но у меня ощущение, что что-то подобное мне было нужно. Я не нашла этого где-то ещё, но понимаю: чтобы двигаться дальше в своей профессии, нужно, может быть, заниматься вокалом, танцами, сценическим движением - то есть помочь себе получить какие-то навыки, а от чего-то, наоборот, освободиться.

Р.К.: А тебе не сложно возвращаться из этого нового состояния в свою прежнюю воду. Нет ли у тебя ощущения контраста?


Е.Ф.: Вначале был момент, действительно, сложного психологического внутреннего конфликта, но это было связано исключительно с моими комплексами, как я теперь понимаю. С моей робостью. Это было сродни страху высоты. Вот если я сейчас выйду из своей камерности, из своей лаборатории, из моих стен, то сейчас я погибну, потеряюсь, сломаюсь и не смогу туда вернуться. Но вот я вышла… И ничего… Мир не такой уж и страшный, и люди очень даже симпатичные попадаются.

Р.К.: То есть, можно жить в этих параллельных мирах?


Е.Ф.: Нет, я думаю, что я не смогу долго жить так - в параллельных мирах, но чувствую необходимость какую-то часть пути именно сейчас пройти по этой параллельной дорожке.

М.К.: Ты очень интуитивный человек, и просто чувствуешь, что это может тебе пригодиться.


Е.Ф.: Да, именно пригодиться, хоть это не есть мой путь. Я просто решила взглянуть: а что там происходит. Как когда слышишь шум на улице, - можешь закрыть окно, - а можешь выйти посмотреть, что там происходит, а потом вернуться к себе домой с этим новым впечатлением. Я примерно так это ощущаю. Это не поворот пути, не изменение направления

Р.К.: Скажи, пожалуйста, а вот здесь, во Франции, записан уже второй твой альбом. У тебя есть ощущение большего совпадения позиций? Ведь первый диск - это был своего рода эксперимент. Происходит какое-то развитие, чувствуешь ты себя здесь, в западном мире, спокойнее и увереннее?


Е.Ф.: Знаешь, Ром, что касается дисков, я и в России-то не понимаю, что происходит. Нет там никаких откликов по поводу наших дисков. Пресса, так сказать, молчит, люди слушают себе, но - тоже как-то молча. В общем, не совсем понятно, для кого и куда. Но это ведь и не важно. Я и не жду, чтобы кто-то что-то написал. Я вижу, что сейчас выпускается тьма разных дисков, лавина музыки. И мои диски - среди тысячи других. То, что они записываются - это, в общем-то, только моя личная инициатива, потребность моей души вот так высказаться. И моё счастье - что у меня есть эта возможность. Это своего рода осмысление моей жизни, а какой происходит отклик, мне сложно сказать. Но люди приходят на концерты, что-то говорят, или даже то, что просто - приходят - уже само по себе о чем-то говорит. Нужно ли еще что-то большее, какие-то там отклики прессы?! Происходит, есть какой-то обратный... привет. Но это в России.
А на Западе... Здесь, я думаю, обольщаться-то не надо. Это тоже шанс для меня лично. Но ждать, что это вызовет какой-то отклик, со стороны французов...
Если вызовет - будет хорошо! А не вызовет - переживем и это…

Р.К.: Надо делать своё дело.

Е.Ф.: Да, именно так. Надо быть. И я с большой благодарностью принимаю помощь людей, которые участвуют в записях моих дисков, которые хотят, чтобы они были, которые горят этим. Даже если это два человека, три, ну, четыре - уже для меня это - радость. Что касается зрителей во Франции - я здесь чужой человек, но все-таки - гость. У меня, к сожалению, нет языка, на котором я могла бы с ними общаться. Но сам факт, что выходят эти диски тут - во Франции, что появляются люди, что кто-то помогает, что кто-то мои песни здесь слушает, для меня это, извините, повторюсь - на уровне чуда. Для меня вообще многое - на уровне чуда. Но нельзя рассчитывать на то, что это будет всегда, на это постоянное внимание и ждать его, но совсем не ожидать - не могу, как любой, наверное, человек. Сидеть и в стол писать было бы сложно.

М.К.: Писать в стол ещё можно, а вот петь...

Е.Ф.: А это же сказал кто-то: "Пой в стол". Я хоть и закрытый человек, но для меня очень важен выход к зрителям, слушателям, это совместное путешествие... Оно не всегда одинаково вдохновенно происходит, но редко получается, чтобы ты почувствовал: "Да, вот оно!". Это зависит и от зала, и от того, ты сам в форме или нет. И от профессиональных навыков, которых у меня, к сожалению, нет. Они необходимы помимо внутреннего содержания, движения. Просто физическая и психическая выдержка, потому что это работа. Иногда физических сил не хватает на гастроли, а иногда - наоборот. Вот мы когда с Таней Алёшиной ездили по Франции, на пятом концерте мы поняли, что у нас больше нет эмоциональных сил. Мы любим эту песню, мы пропеваем слова, а уже ... нечем. К шестому-седьмому концерту мы это преодолели, но момент такой был, хоть мы и помогали друг другу.
В таких ситуациях нужны или мускулы какие-то или знание, как себе помочь, как отдохнуть, где взять эти силы. Это должен кто-то подсказать, или интуитивно нужно к этому прийти, но это всё часть работы. Какой бы ты эмоциональный и вдохновенный не был, без этих сил - в дурдом, или сиди дома.

М.К.: Но часто этот профессионализм открывает лазейки к симуляции. Люди научаются, даже если пусто внутри, симулировать чувство, наполненность.

Е.Ф.: Не хотелось бы. Мы же всё равно пели с Таней. Может быть, никто ничего и не заметил, кроме нас. Может быть, для зрителя это не выглядело так, потому что песня несёт свою энергетику, но я не вижу смысла в этом.
Наша песня, вообще песня, в отличие от чисто функциональной музыки, не несёт просто функцию. Есть много людей, которые могут просто спеть, но это же не то, ради чего люди приходят на концерты. И если этого другого нет, то всё бессмысленно. Я не вижу смысла в таком функциональном существовании - ни для поющего, ни для слушателя. Вообще, песня несёт ту суть, без которой она не существует. Может быть, я ошибаюсь. Есть люди, наверное, которые могут просто так.

М.К.: разумеется, есть.

Е.Ф.: Не Знаю, кто их слушает.

М.К.: Мы иногда попадаем на такие концерты.

Р.К.: Но это, разумеется, заметно, когда люди, которые научились чему-то, что сначала было с душой, на каком-то этапе могут так и так. А потом всё труднее становится включаться.

Е.Ф.: А ты думаешь, что они это замечают?

Р.К.: Думаю, что да. Мы были как-то на концерте известных исполнителей. Они были явно разочарованы тем, что пришло мало народу. Они всё отработали честно. И в этом был абсолютный профессионализм: была выдана вся программа, со всеми необходимыми атрибутами, а внутри ничего не было. И знаешь, это было понятно и нам тоже.


Е.Ф.: Знаешь, это и для меня момент спорный. Существуют два театра: внешний театр и внутренний. Есть люди, которые могут совместить эти два театра, а есть те, кто просто работает в разных направлениях. Здесь - мы просто работаем в разных направлениях. Для кого-то важны эти внешние атрибуты, именно потому, что это театр, а внутреннее наполнение - это личное дело каждого. Он может подключиться, может - нет, но отработает отлично, и непосвящённый человек ничего не поймёт. Это к тому, обманываться рады очень многие. Были бы добротные обманщики.
А во внутреннем театре этого не происходит, а людям, которые хотят шоу, не хватает этого шоу. Это зависит и от зрительского настроя.
Просто вот это присутствие или отсутствие катарсиса - это и есть разница между этими театрами. И, может быть, это и была одна из причин, по которой я пошла в «ПНВ». Мне хотелось понять этот другой вид театра, понять его изнутри. Понять внешний театр, находясь внутри него. И, находясь в этой истории, я начинаю понимать, что имеют ввиду те, кто защищают именно этот открытый профессионализм и обязательные атрибуты сильного, внешнего театра. Потому что и Елена Антоновна Камбурова, и другие, говоря об этом «внешнем» театре, конечно, не имеют в виду только внешнее - всегда должно быть «ещё что-то». И, как я вижу, в данном случае «ещё что-то» - это усиленный жест. То есть, нужно не просто сказать, а - СКАЗАТЬ.

М.К.: Как в старом театре. Там же нельзя было просто сказать, там нужно было ПРОИЗНЕСТИ.


Е.Ф.: Чтобы до всех, чтобы в каждом отозвалось. Не чтобы: я сказала, и до кого-то дошло, а до кого-то нет - и ладно. А чтобы ДО КАЖДОГО. И несмотря на то, что у Камбуровой очень своеобразный жанр, свой мир - она тем не менее доносит до каждого. До каждого дойдёт и достучится. В этом есть мастерство. И в этом есть претензия её как мастера - к нам.

М.К.: Но ведь не всем нужно, чтобы до них вот так достукивались...

Е.Ф.: Тебе не нужно, но она до тебя тем не менее достучится. Если ты будешь на её концерте, то есть не на сборных каких-то, а именно на её - то это произойдёт. Рядом со мной сидели люди, которые были совершенно не отсюда и говорили о своём, какие-то котлеты, как готовить, рецепты какой-то начинки, вчера был борщ... и тому подобное. Какие-то чисто семейные разговоры. И первое отделение, которое у Лены более серьёзное, и для меня - более интересное, они просидели, явно скучая. И уже собирались уходить… А во втором - они были в полном восторге! То есть, она удовлетворила всех: в первом отделении меня, во втором - их. Всем было хорошо. Это и есть то, о чём я говорю. Если ты вышел на сцену - у тебя должны быть вот эти «мускулы». Может быть, человек не поймёт, о чем ты пел, но - классно. В больших залах действуют другие законы. Если люди, которым именно этот объём нужен, чтобы включиться. Меня большие залы пугают, но, может быть, со временем я пойму, что это такое. И вот эта история с «Песнями века», а там же залы по семьсот-восемьсот мест - это вообще другое ощущение. Конечно, немного «сносит крышу», и когда ты после этого «у-у-у-у-у!» возвращаешься в свои залы, где этого нет, то сначала кажется - какая пустота, ты чего-то не понимаешь, то ли ты чего-то не то делаешь, то ли публика как-то не так реагирует. И вот эта раздвоенность, конечно, есть.

Р.К.: А не опасна ли эта жизнь в двух измерениях? Представь себе, что человек живёт около аэродрома и всё время слышит рёв реактивных двигателей... Не отмирают ли какие-то слуховые рецепторы?


Е.Ф.: Первое время, да. Первые два месяца были для меня очень сложные. Потом этот шок проходит, нужно просто научится - не лавировать - но понимать, в какой именно истории ты сейчас находишься. И всё же, самое главное, это понять что-то для себя, разобраться в этом споре внутреннего и внешнего театра, понять, где ты сама. Либо я просто не тяну на это внешнее, либо это не моё. Вот и всё. Чтобы не спорить понапрасну: «нет, мы такие молодцы, вы просто нас не понимаете...» Очень важно не потерять своего при этом, оставаться в своём. Так же как, скажем, эксперименты здесь во Франции с музыкантами показали - да, это всё очень интересно и хорошо, но голос, гитара - это вот оно, это всё же более цельное впечатление. Другое дело, что и внутри ты тоже можешь быть разным, и это тоже даёт какие-то возможности во внешнем мире.

Р.К.: Скажи, а вот на этот год у тебя есть какие-то свои, внутренние планы, ожидания? Не только концерт там и там... Ставила ли ты какие-то другие задачи: что-то записать?

Е.Ф.: Я боюсь говорить о таких планах. Нам бы вот с диском по Блаженному разобраться. И книгу, и диск - хочется завершить эту историю. К сожалению, это не совсем от меня зависит. И, честно говоря, мне тяжело, что всё это так затянулось. Очень тяжело. И уже нет тех, начальных сил. Это как любовь, которая тебя изводит, изводит, изводит... И уже не понимаешь, нужен ты, не нужен, и тебя вроде бы не отпускают, и не подпускают. И в конце концов, просто кончается терпение: я очень этого не хочу. В истории с Блаженным я не имею права отступить и уйти в сторону. Но пока всё так складывается - не очень быстро и удачно, всё тянется и тянется. Наверное, нужно ещё больше терпения...

Р.К.: То есть в планах доделать то, что уже задумано и начато? И, в сущности, уже давно должно быть сделано.

Е.Ф.: Да, как минимум. Хотя бы так. То есть, я уже на большее не замахиваюсь. У меня всегда планов - громадьё... Идей слишком много. И не то, чтобы я боюсь говорить об этом: хорошо бы уже остановиться в своих идеях записей, но мне всё кажется, что нужно дорисовать какие-то штрихи. Довести какие-то начатые циклы. И сама Колина идея «Библиотеки поэта» может очень интересно разворачиваться, другое дело, что просто записи «голос-гитара» тоже приведут в тупик. Но у меня есть, например, идея сделать такой диск по Кузмину, где звучала бы его музыка, мы нашли его ноты, и уже делали такой вечер.

Р.К.: А есть записи, где он сам читает?

Е.Ф.: К сожалению, это скорее шум, чем запись, и в таких записях голос Блока от голоса Кузмина не отличишь. Это не имеет смысла. Говорят, есть запись, где он играет на рояле и что-то поет, но это слух, который ходит по Парижу, из разряда эмигрантских легенд. Но никто из тех, с кем я здесь встречалась, не может ничего об этом точно сказать. Так что, идея такая есть. Но для этого нужно найти музыкантов, тех, кто споёт несколько его вокальных вещей, хотелось бы также, чтобы несколько моих вещей на Кузмина прозвучали бы в аранжировках. Для этого уже нужна помощь извне. То есть Таня Алёшина написала аранжировку для одной песни - «Бегущая девочка», может быть, кто-то сделает ещё несколько вещей. Если такой аранжировщик появится, уже можно будет что-то начинать записывать. Ну а потом, сводить... и так далее.

Р.К.: То есть, опасность ещё одного долгостроя.


Е.Ф.: Да. Или находить каких-то спонсоров, включать все свои продюсерские способности - нужно, чтобы совпали все обстоятельства. Если найдётся человек, который действительно захочет, чтобы эта идея реализовалась и поможет этому, то я думаю, что это реально. А сама идея, на мой взгляд, хорошая. Ещё мне хотелось бы записать такой диалог: «Блок - Белый». Причём, с участием Саши Деревягина, потому что Сашин Блок - это очень сильное попадание. И у меня вообще Саша ассоциируется с Блоком.

Р.К.: Может быть, «Блок - Ахматова - Цветаева», куда можно включить и Танин ахматовский цикл?


Е.Ф.: Нет, я думаю, что у Алёшиной должен выйти отдельный ахматовский диск. Она сейчас дописала ещё несколько вещей. Это моя мечта. Таня просто открыла для меня Ахматову и помогла услышать в ней то, чего я раньше не слышала. То есть, можно ещё о многих планах говорить, например, записать Тарковского с участием Крамаренко. Губанова... Но это мы просто должны сделать! Видимо, нужен ещё какой-то продюсер, который бы тормошил нас и находил бы возможности для этих планов. И ещё один звукорежиссёр нужен, потому что Саша завален работой на годы вперёд. Так что планов очень много, но я понимаю, что нужно сейчас что-то сделать и остановиться. На какой-то момент. Опять найти это дыхание, и понять, что дальше. То есть, не просто как машина бесконечно выдавать на-гора. Да так и не получится. Сами обстоятельства не пускают.

Р.К.: Понятно. Лена, я раньше всё время приставал с вопросом, кто за вами, кто идёт следом. Но, наверное, это само обнаружится. А теперь мне интереснее, кто для тебя актуален в данный момент, с кем ты находишься во внутреннем диалоге? Ведь мы очень часто слышим от тебя имена людей, которые, существуя уже давно, не столь известны. И ты, как мне кажется, видишь свою задачу в том, чтобы рассказать о них, спеть их песни, подарить эти имена людям. Могла бы ты сейчас сказать несколько слов о тех, с кем ты находишься в многолетних постоянных диалогах?


Е.Ф.: Конечно, Вера Евушкина. Хотя, слава Богу, это имя достаточно известно, и, тем не менее, у неё есть часть вещей, которые не записаны и недостаточно освещены. И я считаю, что должен быть какой-то золотой фонд и архив её записей. Их ведь не миллион этих песен, и она, в отличие от меня, вынашивает каждую песню очень долго, прежде чем её выпустить в мир. Так что, я думаю, что после выхода «Утешных песен" эта история должна получить продолжение, и должен существовать какой-то архив Вериных песен. Потому что это наше общее достояние. И любой человек имеет право и должен иметь возможность это услышать. Ещё одно имя - Маруся Митяева. И те обстоятельства, которые существуют в её жизни, не должны помешать узнать о том, что существует такая певица и автор песен. И уже есть прекрасный диск, их совместный с Колей Якимовым, и я надеюсь, что мы его переиздадим, это и одна из Колин удач как аранжировщика.

Р.К.: «Небо опять в позолоте»?

Е.Ф.: Да. Мне кажется, что это один из самых удачных дисков, выпущенных в среде авторской и поэтической песни. На стыке, скажем так, более открытой песни и камерной. Сам Коля чуть более закрыт. Или Саша Деревягин. А Маруся - она более открыта и в этом её плюс - и для нас всех тоже - (смеётся) Азиатский плюс... В этом она - плюс. А мы в каком-то смысле иногда бываем и минус. Так что хотелось бы, чтобы и её история продолжилась, она пишет и новые песни. И дай Бог нам всем сил, особенно Коле Якимову - у них такой замечательный творческий союз, они всегда очень здорово друг друга понимали, это и дружба с челябинских времён, и совпадение личностное. Но и у него, конечно, свои планы - так что, будем надеется, что хватит сил. И, конечно, Андрей Крючков. Я считаю, что мы должны его издать. Это совершенно отдельное явление, хотя и возникшее в нашей среде. Вообще думалось, сделать какой-то фестиваль... Но это очень сложно, потому что исполнять его песни мало у кого получается.

Р.К.: Может быть, сначала вечер памяти.

Е.Ф.: Да, нужно двигаться в эту сторону. И Игорь Грызлов обещал найти какие-то записи хорошего качества. И есть люди, которые его помнят: Мирзаян, Кинера - и, наверное, могли бы в этом поучаствовать. Как всегда нужен некий повод, толчок, и человек, который бы это всё достойно и вместе с тем энергично делал. Ещё из имен - Манана Менабде, она, слава Богу, практически вернулась в Россию, происходят какие-то концерты, выступления, и для меня это огромная радость.

Р.К.: А из зарубежных авторов?

Е.Ф.: Сейчас самое важное для меня имя - это Чавела Варгас. Это как некий столп возвышающийся. Её имя, её образ дают мне какие-то силы, как с юности - Жанна Д´Арк.

Р.К.: Второе - скорее мифологема...


Е.Ф.: Не совсем. Это как, знаешь... Вот сейчас я давала интервью Фатиме Салказановой, и она как раз меня спросила про Жану Д´Арк - не было ли это для нас чем-то вроде Зои Космодемьянской? Такой вот образ героини. А я помню, как мне рассказывала Вера Евушкина - она же занималась плаванием, и её тренер - они же все были советские в те времена, в каком-то смысле чистые и наивные, - на соревнованиях, когда она плыла, встречал ее у дорожки и в качестве поддержки и накачки - кричал ей «Ты Зоя! Ты Зоя Космодемьянская! Давай, плыви!»
Сейчас, конечно, у нас ко всему советскому довольно скептическое отношение. Но ведь она пошла на жертву, как христианские мученики. Она, чтобы не выдать своих товарищей - пошла на смерть. Советская история здесь ни при чём вовсе, хотя все тогда были идейные, но это, наверное, и держало людей в таком несгибаемом настрое. Но все равно: война есть война. И поступок есть поступок. Произошёл ли он в советское время, или тысячу лет назад, или сейчас. И Жанна Д´Арк для меня - это тоже поступок. Она не отреклась от своего Бога! От своего пути! Хотя ей было всего девятнадцать, и ей было страшно, и она даже сделала попытку - отказаться, чтобы жить. Но не смогла. Как вот эта знаменитая пара Галилей - Коперник. Один отказался, а другой пошёл на костёр. И Жанна, это для меня человек, который пошёл до конца. И её образ даёт мне даже не силы, а воздух - набрать его, и всё-таки сделать шаг.
А образ Чавелы Варгас - это образ самой жизни. В ее голосе столько страсти и горечи - одновременно. Это немолодая женщина, ей уже за восемьдесят, прожила огромную, наполненную, даже переполненную событиями жизнь, - и сохранила эту жизненную силу, радость к жизни. В ее песнях, в ее голосе столько любви к этой жизни!! Благодарности! Это победа не только над старостью и косностью - и над временем, над смертью даже. Она просто красавица, несмотря на свои годы. И, надо сказать, что у меня есть записи, где она поет еще совсем молодой! Голос сильный, красивый! Но то, о чем говорит нынешний её голос, надтреснутый временем, пропитанный всеми ветрами и дождями, как старый парус на корабле - разве можно его сравнить с любым самым красивым голосом?! Это - свет, уходящий во тьму, и все же светящийся в ней! Это самый прекрасный голос из всех голосов, которые я знаю. И вот эти два образа: с одной стороны юная Жанна Д’ Арк, а с другой Чавела Варгес: это как две стороны одной жизни, - идти вперед, несмотря ни на что, за своей звездой, и в то же время не потерять эту радость самой жизни, радость - жить.

Р.К.: Ты сказала о Варгас, а я вспомнил почему-то «Любовь во время чумы» Маркеса. «Сколько же мы будем плавать, капитан?» «До самой смерти!» То есть, победа над старостью, над миром, заражённым чумой, над всем.


Е.Ф.: В жизни не поддаться смерти. Оставаться живым до самой смерти. Конечно, в нашей истории - это непросто, а порой и страшно. И когда я читаю сейчас эти материалы о ГУЛАГе, о судьбе Шаламова, Барковой, конечно, возникает вопрос: «А я как бы? А я бы могла?» Я не знаю. Не знаю. Это сложно сказать. Каким бы я осталась человеком? Озлобилась бы? Или сломалась? Я не знаю.

Р.К.: Знаешь, что интересно: говоря о Жанне Д´Арк, ты пытаешься взглянуть с её точки зрения. Ты говоришь: человек совершает поступок. А вот для меня самое дорогое и самое фантастическое в этой истории - это не то, что она сама смогла совершить, а то, что этот её, казалось бы, индивидуальный поступок, изменил вообще всё: ход времени. Потому что - столетняя война, всё лежит в каких-то жутких руинах, и нет никаких сил этому сопротивляться. И в этот момент появляется кто-то, кого вообще не воспринимают в качестве бойца. В принципе. Какая-то совсем юная девушка. И она совершает некий поступок, и вдруг начинают происходить потрясающие вещи. И оказывается, что в этой земле смерти пробуждаются огромные силы жизни. Через этот поступок...


Е.Ф.: Через эту жертву.

Р.К.: Да. И начинает происходить обратный поворот колеса. Всё казалось мёртвым, а начинается возрождение, к которому, на самом деле, всегда стремится искусство. Куда-то наш разговор занесло...


Е.Ф.: Ну, так ведь волей-неволей из горизонтали выходишь в вертикаль... Хотя, будучи вертикальным человеком, я понимаю, что как раз сейчас мне нужна ещё и какая-то горизонталь... Помимо выси, мне сейчас нужна ширь. Если раньше было только небо, то сейчас мне хочется увидеть и что-то вокруг себя. И людей, и жизнь, и мир. И это происходит. И я сама хочу открыться тому, что мне открывается. И это не так просто. Потому что мы, русско-советские люди особенно, страшно закрытые, закомплексованные какие-то. Собственно, как я теперь, главный труд жизни это ей же и открыться. Открыться - и ахнуть, увидев этот мир.

 

 
 

 




Интервью



Copyright © Elena Frolova   •   Design and Programming   •    Kontakt