Главная страница   •   О сайте  •   Kontakt

  афиша биография   статьи дискография     песни галерея интервью     видео гусли
  духовный стих рисунки     ссылки


 
 

С Еленой Фроловой беседуют Роман и Маргарита Кабаковы

(Германия, Берлин, 16.06.02)

Р.К. «Устный выпуск «Общей тетради» - можно назвать это так. Кстати, многие из тех, кто пишет нам на «Голос», люди, интересующиеся творчеством «азиатов», жалеют о том, что никто из вас до сих пор не написал ничего в «Общую тетрадь». Было бы замечательно, если бы она стала одним из путей вашего диалога с публикой.

Е.Ф. Когда-то Саша Деревягин по поводу наших песен заметил, что мы - представители «устного» жанра и что наши песни трудно воспроизвести каким-либо аналоговым способом. Вернее, воспроизвести можно, но то, что есть на самом деле, то, что бывает на концертах, это состояние, эту атмосферу передать невозможно. Поэтому писать нам не всегда просто... Хотя лично я бы писала, просто у меня нет Интернета, а остальные, видимо, предпочитают все же непосредственное общение.

Р.К. «Разговаривают песнями»... Конечно. Но проблема состоит в том - и поэтому-то «интернетный путь» общения тоже важен - что в очень многих городах вас «живьем» не слышали. И не знаю, когда это может произойти. Мы получаем письма людей, живущих в очень отдаленных уголках России, в которых вы не бываете. Ведь по России вы ездите все же мало.

Е.Ф. Да, очень мало, к сожалению.

Р.К. А получается, что многим людям там, в глубинке, ваше творчество не менее важно и интересно, чем жителям столиц. И, найдя эту страничку в Интернете, они нам пишут и спрашивают, где можно приобрести диски, каковы ваши планы... Просто говорят вам «спасибо».

Е.Ф. А мы, конечно же, хотим сказать спасибо им. На самом деле это здорово, что есть «Голос», какая-то точка на земле, которая может нас соединить. Я знаю, что где-то живут люди - с некоторыми я знакома, некоторыми незнакома - перед которыми мне было бы интересно выступить, встретиться с ними. Для меня зрители, слушатели - это не «публика». Несмотря на то, что многих не знаешь в лицо и по имени, все равно разговариваешь так... словно наедине. И поэтому отношение к тем людям, которым нужны наши песни, оно такое... нет, не панибратское... а скорее, трепетное, доверительное. Я им доверяю. И если человек откликается, то я очень ему благодарна и готова идти на разговор. Конечно, лучше, если это связано с песней, с тем, что мы делаем.

Р.К. В этой беседе я хотел бы затронуть два аспекта. Во-первых, твое собственное творчество. Что произошло за эти полтора года со времени нашего последнего интервью, которое было, если помнишь, в Кадиче, в 2000-м году. И потом будет вопрос об «Азии» в целом. Или, если ты захочешь, можешь эти две темы объединить.

Е.Ф. Что произошло со мной за это время? Честно скажу - для меня самое важное, что я имею возможность двигаться вперед. Мне, конечно, обидно, что я не могу ездить по России так, как я езжу заграницу…

Р.К. А с чем это связано?

Е.Ф. Во-первых, с огромными расстояниями, с нехваткой времен и с тем, что нет толковой организации, нет тех людей, которым я могла бы довериться и знать, что приехав, найду там все на уровне... И не потому, что я настолько привередлива. Просто то, что могло быть лет десять назад, даже пять, сейчас уже не так просто. Нет таких сил, времени, нет смысла приезжать в такие условия, в которых мы выступали раньше. То есть, без микрофонов, непонятно, где жить... Когда это разовый случай или когда ты начинаешь - всё можно перетерпеть. В конце концов люди выносили и выносят худшее - и голод, и холод, и войну. Тут всё понятно.

Р.К. Скажи, а что необходимо для того, чтобы ваши выступления прошли на каком-то удовлетворительном уровне качества? Думаю, есть немало людей, которые хотели бы пригласить вас. О чем следовало бы позаботиться организаторам таких встреч?

Е.Ф. В первую очередь, это должен быть определенный зал. Наверное, в каждом уважающем себя городе есть какой-то небольшой театрик, где есть звук и свет. И пусть это будет двести мест. Или больше. Важно, чтобы это был уютный, к примеру, театральный зал. Мне представляется, что это лучше, чем «клубные» варианты. Во всяком случае - для нас, «азиатов». Мы все так или иначе связаны с театром. И эта театральная условность наиболее приемлема для того, чтобы наши песни начали «дышать». Чтобы этот мир приоткрылся... Как в волшебной сказке - входишь в лес... Или в какой-то сад... Мир любого человека - это сад. И очень важно, как ты открываешь калитку и какими глазами ты туда смотришь. И хороший звук, и освещение играют в этом немалую роль. Потому что все это - условность, искусство. Хотя это та условность, в которой мы живём. Важно, чтобы и автору и слушателю было комфортно, чтобы не возникало неприятного ощущения, когда открываешь калитку и входишь в этот мир. Чтобы за всем этим было какое-то «волшебство» - в хорошем смысле этого слова. Не мистика, а именно волшебство.

Р.К. А есть какие-то залы, где ты себя комфортно чувствуешь? Можешь ты назвать примеры из последнего времени?

Е.Ф. В основном, это, конечно, Москва. Это Таганка или зал театра Камбуровой. Это наш театр, и когда я в Москве, я выступаю там почти каждый месяц. Они это организуют на уровне. Пока еще заканчивается ремонт, концерты идут в музее Маяковского или в зале «Эрмитаж». А в следующем сезоне будет, наконец, и наш собственный зал. Но, независимо от конкретного места, это всегда то, о чем я говорю. То есть, это свет, звук и отношение к тебе. Я говорю об этом, потому что раньше, когда я очень часто приезжала к организаторам бардовских концертов, в клубы... Понимаете, есть еще и важный момент человеческого отношения. Кроме чисто сценических условий еще очень важно, как к тебе относятся. Люди, разумеется, очень разные. Кто-то легкий в общении, кто-то более сложный. Но как правило, редко кто представляет себе, насколько это стрессовая ситуация - время непосредственно перед концертом. И когда тебе не дают возможности ни на секунду остаться одному, это сложно. И неплохо бы дать автору или исполнителю возможность... настроиться... чаю попить... Чтобы затем он набрал воздуха и вышел на сцену - как под воду нырнул! Это очень важный момент. И если организаторы не понимают этого и ни на секунду не оставляют наедине с собой, это неимоверно сложно. Нагрузка становится в пятьдесят раз тяжелее - как в космос вылетаешь... А объяснить это, если человек сам в этом состоянии не бывал и этого не чувствует - фактически невозможно. Получается, что ты невежлива, неблагодарна. Очень часто хорошие люди, но просто таких вещей не понимают и им не объяснишь, а в профессиональной сфере в условия приглашения артистов это входит как обязательный момент. Как некий стандарт. Это, на мой взгляд, немаловажно, потому что мы все в этом смысле какие-то... есть слово, обозначающее живущих на перегрузках, в критических ситуациях... «Экстремалы»! У этого слова есть и какой-то другой смысл, но все равно это все время экстремальная ситуация. И многие не осознают, в каком напряжении ты находишься. Например, Коля Якимов выступает на сцене - всегда такой открытый публике, легкий в общении, а что с ним происходит до концерта видим только мы, близкие люди. И я знаю, как он волнуется. Хотя он участвовал в тысячах концертов и спектаклей. Он профессионал - выше крыши. Поэтому, если нет этого понимания и этого отношения, то чего-то важного может не произойти. Хотелось бы такого понимания...

Р.К. Чтобы эту тему залов завершить - в последние месяцы ты выступала в Москве и в довольно больших залах. Это для тебя, наверное, несколько иной опыт, как мне кажется. То есть уже не камерный зал и не сцена, типичная для бардовской песни, а выход на другие рубежи. Это началось, может быть, с вечера памяти Визбора и затем ЦДХ (Центральный Дом Художника - РК), зал Политехнического музея. Аудитория там, вероятно, шире. Не столько количественно, сколько потому что туда приходят люди, которые необязательно ходят на небольшие камерные концерты. Каково твоё ощущение от «больших» сценических пространств?

Е.Ф. Я достаточно комфортно себя там чувствую. Именно потому, что там есть вот это заведомо заложенное отношение к тебе. Как к человеку, который выходит в «открытый космос». Это важно. И если в зале те же зрители, которые приходят на мои концерты в камерные залы, если звук нормальный и свет настроен, то это достаточно уютные залы... Например, ЦДХ. Не сразу к этому привыкаешь и когда у меня был первый сольный концерт там, я не сразу смогла войти в эту колею, но на втором концерте я уже поняла, что могу работать в этом зале. Что мне там уютно.

Р.К. А человек с гитарой на подобной сцене не чувствует себе несколько...

М.К. ...одиноким...

Р.К. ...и обделенным средствами?

Е.Ф. Вот как раз здесь очень важны свет и звук. Если хорошо выстроен звук, если звукорежиссер тебя понимает, если свет выстроен «локально», так, что не освещается вся сцена, и лишь ты взят в этот световой круг, и не возникает ощущения, что стоишь один-одинешенек на огромной сцене... Думаю, что какие-нибудь стадионы - это уж совсем не моя история, но вот такой зал как ЦДХ при таких условиях - это вполне нормально. И иногда происходит даже большее, чем в камерном зале. Вдруг возникает такой энергетический поток, что становится возможным заполнить это пространство. Ну а если звук и свет отсутствуют... Это у нас Елена Камбурова - «пожизненный» борец, она просто героиня, часто выступает в «никаких» условиях и всегда убедительно. Но вот мне было бы очень сложно. Сейчас век настолько пронизан техникой и цивилизация идет в эту сторону. Все прекрасно понимают, что микрофон - это не средство усиления. Это еще один инструмент, с которым ты работаешь, с ним работает твой голос. Что голоса сейчас уже поставлены по-иному, не «на диафрагму»... Уже другое звукоизвлечение. Вот моя мама, она из послевоенного поколения. Она иногда дома поет. И она поет таким «специальным» поставленным голосом, потому что все тогда так пели. А сейчас человек разговаривает по-другому, интонационно, другим голосом. И поет как разговаривает. Вот Окуджава - у него «речь течет». В одном и том же русле. И микрофон дает это ощущение интимности, беседы - ты находишься рядом с человеком, с которым разговариваешь. И сегодня уже все, наверное, понимают, что микрофон - это не предмет роскоши. А некое необходимое условие, чтобы случилось то, ради чего, собственно, все и делается.

Р.К. А если от антуража - конечно очень важного и необходимого - перейти к содержанию, к тому, что происходило с тобой в это время. Мы когда-то говорили о том, что у тебя три линии в творчестве…

Е.Ф. Уже три? Было две когда-то, а теперь уже три.

Р.К. Песни на стихи поэтов, на твои собственные стихи и русский духовный стих, русский фольклор.

М.К. И я добавлю еще, что есть четвертая линия - исполнительская.

Р.К. Да, теперь, наверное, уже и эта четвертая линия набирает силу. Скажи, пожалуйста, как ты сама ощущаешь присутствие этих начал в твоем творчестве. Они равноправны или какое-то из них для тебя сейчас более важно? Что-то происходит на каждом их этих... «направлений главного удара»?

Е.Ф. Всё это - моё познание мира. Моё учение. И поэтому для меня главное - если выбирать из этих линий - это поэзия. У поэзии я учусь - говорить, слышать, смотреть на мир, произносить слова, чувствовать их вкус. Возникает какой-то свет, звук... Танец, в конце концов. Не случайно Дима Строцев называет то, что он делает, песни-танцы. Потому что это напрямую связано с движением. Когда я записываю песни и когда я их слушаю… Если я начинаю двигаться в песне, какой бы она медленной или быстрой не была, значит что-то произошло. Если же при этом во мне ничто не движется - значит, не случилось. То есть связь с неким внутренним движением. И когда ты поешь - в этом участвует все тело. Видимо, пережитки древних... Какие-то отголоски древнегреческие...

Р.К. Даже раньше - первобытного синкретизма.

Е.Ф. Нет, Древняя Греция уже довела это до уровня высокого искусства. Так что возможно, мы подсознательно несем в себе какие-то воспоминания. То есть настоящая поэзия - это для меня главное, основное. И если бы не было ничего другого, я бы все равно шла этим путем. А по ходу, по дороге всегда появлялись и какие-то песни на мои стихи. И я всегда оговариваю то, что вначале они существовали просто для меня лично. Появлялись и жили где-то там - в какой-то отдельной далекой комнате, личной, интимной. И стали появляться на сцене рядом песнями на стихи поэтов почти случайно. Когда-то Вера Евушкина попросила меня что-то спеть в программе, как-то еще... И вдруг это выстроилось в какую-то еще одну линию. И тогда их стало две. То есть, как правило, одно отделение я пела на чужие стихи, одно - на свои. И старалась их в одну груду не складывать. То есть, как правило, одно отделение я пела на чужие стихи, одно - на свои. И старалась их в одну груду не складывать. Никакое ассорти из этого не делать. И я объясню, почему. Я прекрасно понимаю, что мои стихи - это мои стихи, или тексты, и никакой претензии на поэзию тут нет. И изначально не было. Просто еще одно видение мира, как мои статьи, мои рисунки. То есть, без претензии. Собственно, и те-то, первые, без претензии, а просто - моё видение поэзии, моя «музыкальная редакция». А эти... совсем без никакой. Все-таки что касается поэзии, то для меня это важно. Потому что это мой путь. Мой смысл жизни. Как мне кажется, то, без чего я не могу и что я должна делать. Входить куда-то внутрь этой поэтической ткани, и оттуда что-то выкрикивать, как человек, который уходит в невидимую для других зону, и есть канал связи... Как в чернобыльский саркофаг, и нужно объяснить другим, что там происходит. Он выкрикивает оттуда, что он видит в этот момент. «Дымится!» или «Горит!» Чтобы они поняли, что происходит. То есть, я вхожу в какую-то сферу, может быть, невидимую для других, и что-то выкрикиваю оттуда. И когда я выхожу из этого состояния - уже с какой-то написанной песней - и могу затем уже сама отдалится и посмотреть со стороны. Не до такой стихийной степени, но что-то похожее.

Р.К. А не поэтому ли у тебя, как правило, появляется сразу несколько песен на стихи какого-то поэта. То есть, ты действительно в ходишь в его мир... Иногда я слышал такое мнение: как можно писать несколько песен подряд на стихи одного поэта.

Е.Ф. А почему нет? С чем это связано?

Р.К. Я так понял, что за этим некий страх повтора. То есть, считается, что соприкосновение с поэтом - эта некая находка. И когда ты идешь дальше и пишешь несколько песен, то может присутствовать этот страх повторить уже найденное при первом прикосновении.

Е.Ф. Это действительно важно. Потому что это тоже был момент, который я пережила. Повтор безусловен. Он обязательно есть. Это как повторение: «Доброе утро, мама!», «Здравствуй, день!» Вроде бы каждый день произносишь одно и тоже. А звучит по-разному. Об этом говорил Блаженный, когда его спросили, почему он все время повторяет - Бог, душа. Он ответил: «А вы посчитали сколько раз вы повторили слово «мама» или «папа»? Почему вам можно, а мне нельзя?» Что касается поэтической песни и этих амбиций, от которых я постоянно отказываюсь - я неслучайно говорю об этом, потому что и самой себе, говоря, напоминаю, что я от них отказываюсь (ведь подспудно, как соляные столбы, они где-то вырастают, и их надо периодически срубать, очищать пространство) - дело в том, что когда я читаю стих, и он в меня проникает (или я в него) - тут важно не найти какую-то такую оригинальную мелодию и некое неповторение, а важно совсем другое - чтобы это слово прозвучало. Важно его как бы «вытащить» откуда-то.

Р.К. «Перевести в устную традицию», как ты сказала однажды?

Е.Ф. Может быть, но ведь устная традиция - это то, что я говорю, а ты слышишь. Ведь можно так спеть слово, что его не услышишь. Будет такой водопад музыки и в нем кто-то что-то будет кричать, какие-то слова, неважно какие, потому что не слышно. А вот здесь и для меня и для рябят, наших «азиатов», а важно в этой уже создающейся традиции поэтической песни не свою оригинальность музыкального дарования вывести на первый план, хотя она безусловно немаловажна, а сделать так, чтобы это слово... Чтобы с ним что-то произошло. Чтобы оно пропелось. А когда текст пропевается и в нем что-то такое происходит, вот это «попадание», то вот это оно и есть. Какое-то озарение происходит в этот миг. И ты понимаешь, что оно интонационно попало. Вот прошлый год у меня прошел под знаком поэзии Дмитрия Строцева, а несколько последних лет 0- под знаком поэзии Вениамина Блаженного. Сейчас я записала диск песен на стихи Софии Парнок.

М.К. И двойник на стихи Цветаевой...

Е.Ф. Да, конечно, но Цветаева - это моя вечная любовь. И не только моя. Это какой-то знак времени. Она что-то сделала с этим временем... И с нами. Своей энергией слова. И я думаю, несмотря на то, что во всех этих записях звучит один и тот же мой голос, одна и та же гитара, иногда одни и те же интонации, но все равно мое ощущение таково, что это очень разные миры. Когда я пою Броского, или Строцева, когда я пою Софию Парнок, или Марину Цветаеву, ко мне приходят разные ощущения. Я по-разному произношу эти слова. Вкус слова иной. Я чисто физически по-разному себя чувствую, когда эти стихи проходят сквозь меня. Я когда-то вам уже рассказывала, что когда я пою Броского, у меня такое ощущение, что я Сизиф, который катит этот камень в гору, а подает, и я за ним бегу, и опять... Это тяжелый физический труд - пропеть сквозь себя стихи Броского. Ты дотягиваешь этот камень наверх, и наступает момент ликования, а потом опять вниз...

М.К. В твоем «Романсе счастливца» это очень слышится.

Е.Ф. А когда я пропеваю стихи Димы Строцева, то у меня ощущение, что я - воздушный шарик, который улетел высоко в небо и летает между облаками... То есть, совершенно разные ощущения. Когда я пою Цветаеву, ощущение, что стоишь в пламени как Жанна Д‘Арк и сгораешь... Это может быть как-то связано с песней «Руан», но ощущение именно такое. Постоянный огонь, жар, ты находишься в пылу битвы. И даже если что-то мирное, то все равно - как отдых после боя, у огня. А София Парнок для меня очень связана с землёй. Не то, чтобы она была земная - здесь связь именно со стихией земли. Я пока еще не могу точно определить. Но мне вот это-то как раз и интересно. Эксперимент. Вхождение в этот мир. Например, я читаю Блаженного... Ведь я не специально открываю книгу и пою какие-то тексты. Есть очень многое у Мандельштама, что мне безумно нравится, но это не значит, что я все это пою или буду петь.

Я прекрасно понимаю, что многие вещи у меня не получаются. Я могу долго экспериментировать с каким-то стихотворением, а потом понимаю: нет, нет какого-то... «щелчка». Не произошло. А иногда это приходит совершенно внезапно. И среди груды написанных песен... я многим из них даю жизнь, я их выпускаю, не жадничаю, как некоторые мои товарищи. Наверное, они правильнее делают - выпускают такого красивого журавля в небо! Просто загляденье! А меня по-другому. Если я написала большой цикл песен на Строцева, то я им всем даю жизнь. Потому что я сама до конца не знаю - что это? Я не знаю, что это за птицы, что за существа... Куда они полетят, что с ними произойдёт? Возможно, пройдёт время и от всего этого останется одна песня. Как ты сказал: одна песня на стихи этого поэта и одна - на стихи другого, если судить по большому счёту. Возможно ради этого всё и делается. Но вместе с тем мне интересно находится в этом мире, интересно ходить в эти походы, входить в эти леса. Хотя это скорее не путешествия, а «погружения».

М.К. Проживания.

Е.Ф. Да, проживания. Со мной происходит нечто важное. Я иду. Мне важно двигаться. И мир каждого поэта позволяет мне по-новому взглянуть на очень знакомые вещи, на людей. Бывает потрясение от прочитанных книг, от фильмов. А для меня это еще и поэзия. Не только новые ощущения, но и силы, которых у меня прежде не было. Что-то сказать. Или поступить иначе. Потому что в «мирной» жизни... мы не такие смелые как песне! (смех) Не такие отважные, к сожалению! И именно песня иногда даёт некое внутреннее право, порыв, силу что-то сделать. И ты понимаешь, что ты теперь ты можешь то, чего раньше не могла. Для меня это очень важно. Для меня это... всё.

Р.К. То есть, эта поэтическая линия в последнее время, как и прежде, является для тебя основной. И как ни странно, на второе место после неё выдвигается теперь исполнительство, насколько я могу судить. И это удивительно! Всё больше песен других авторов ты включаешь в свои концерты. Даже делаешь целые программы. Ты ещё больше расширила в последнее время репертуар - и «авторский» (то есть тех авторов, которых ты исполняешь), и песенный. И, нужно признать, что это было для нас довольно неожиданным поворотом. Ты всегда была... самой собой. Ни на кого не похожей. И остаёшься собой, конечно. Но то, что ты вдруг вышла к каким-то новым для тебя именам, удивляет. Так, для нас неожиданным было, что ты стала петь, допустим, того же Визбора.

Е.Ф. Да и для меня тоже...

Р.К. Очень интересно твое исполнение песен Окуджавы. И некоторых других авторов. Действительно ли это стало более важным для тебя в последние год-два?

Е.Ф. На самом деле я всегда хотели петь что-то другое. Например, Вертинского. Есть записи девяносто третьего года, где я пыталась исполнить некоторые его вещи. Даже какая-то кассета, где я пела песни своих друзей. Но не хватало чего-то важного. Это было очень... обыкновенно. То есть, с одной стороны были мои песни, где была я. И были чужие песни, где... Где меня как будто бы не было. Чего-то не хватало. А чего именно, я не могу понять. Может быть, жизни, которая стоит за плечами. То есть человек пропевает слова спокойным голосом, но ясно, что он это пережил, прожил, испытал. Это как клеймо. Или кажется, что-то кто-то стоит за плечами и смотрит, когда он это поёт.

М.К. ... «внутренне оплачено»...

Е.Ф. Да. И раньше, когда я пыталась петь того же Окуджаву, ничего этого не было. За плечами ничего не стояло. Или никого. Присутствия не было. Чего-то, что непонятно как определить словами, но что нам всем понятно без слов. А с какого-то момента вдруг возникло другое ощущение. Во-первых, меняется голос. Дело даже не в интонации или тембре, а что-то такое в голосе... «поселяется». Я пою те же песни, что пыталась петь раньше, произношу те же слова, та же мелодия. И там что-то есть. Во мне появилось то, чего раньше не было. И дало мне право петь. Я почувствовала этот «щелчок» - есть! Не знаю, как это передать. Начинается движение внутри песни. Внутри меня. Это может быть - как облака плывут по небу. Или - как течёт река. Как летит птица. Как в пантомиме движется рука человека. И тебе становится ясно - что-то происходит.

Очень важно прикасаться к тем песням, которые не ты написал. Побывать в «другой шкуре» и сбросить с себя некую всё же однотонность того, что делаешь. Ведь так или иначе «варишься» в собственном соку, используешь одни и те же «нытельно-переживательно-жалостные» интонации. Ну что же... Именно таким образом я из себя что-то «выговариваю». Хотя я была бы не против, если бы у меня появились какие-то... (смех) разухабистые веселые песни. Такие, знаете... как миску борща съесть! Но пока опять-таки чего-то во мне нет, что дало бы мне право, такое писать и петь. Вместе с тем, когда я пою песни Визбора, Окуджавы, Вертинского, я прикасаюсь к другой интонации, которая избавляет меня от этих постоянных «вытельно-страдательных» идей. И, входя вместе с ними в другую интонационную реку, что-то новое открываешь у себя в душе. Что-то откладывается. Разумеется, не вдруг и не сразу: спел - и тут же написал такую же песню, как Вертинский. Но что-то во мне поворачивается, появляется, и что-то лишнее уходит. Причем, это происходит незаметно. Ныряешь в эту реку, и возвращается, и снова, и снова. И мое присутствие в этих песнях тоже стало иным, то есть, уже не так, как когда-то, когда я пела и чувствовала, что это не я. Я там уже присутствую. Я начинаю жить и в этих песнях, заполнять это пространство. Это трудно объяснять, а может быть и не нужно.

Р.К. Хотелось бы вернуться теперь к вопросу из начала беседы - про «Азию». У нас ощущение, что не только для тебя, но и для всей «Азии» в целом наступает какой-то новый этап. Готовится к выходу мощный «залп» сразу нескольких дисков. Ощущаешь ли ты тоже, что это не просто очередные компакты, а ваша попытка по-другому открыться миру?

Е.Ф. Безусловно, это наша попытка открыться миру. И безусловно, для нас - это событие. Но не факт, что это будет событие...

Р.К. ... для мира..

Е.Ф. Да. И не вижу в этом ничего страшного. Это уже дело десятое. Нам важно сложить воедино то, что было сделано... Чтобы идти дальше. Есть какие-то обязательное вещи, давно ожидаемые. Должны выйти качественные записи Коли Якимова, Саши Деревягина, Тани Алёшиной, Веры Евушкиной, Мананы Менабде. То есть, уже в ближайшее время появятся (уже появились - РК) два диска Мананы, третий на походе. Выйдет (уже вышел - РК) новый диск Татьяны Алёшиной «Ветер с севера». Это ее записи с музыкантами: с флейтой и с альтом. И выйдет (уже вышел - РК) мой диск «Солнечная нить». И уже появился первый диск из серии «Библиотека поэтов. Музыкальная редакция», ради которой мы, собственно, и собрались. То есть, эта линия поэтической песни важна для всех нас. И именно она будет главной и дальше. . Первым вышел в свет «Мой Гумилёв» Николая Якимова. И следом должна появится «Моя Цветаева».

М.К. И параллельно в издательстве «Вита Нова» выпущена замечательная книга о судьбе Цветаевой «Путь комет».

Е.Ф. Да, собственно, это было начало проекта. Меня попросили записать всю Цветаеву, которая у меня есть. У меня - извините, конечно - собралось довольно много, сорок две песни. Но это накопилось за семнадцать лет! Поэтому получились два диска, начиная с самых ранних вещей... И идея была в том, диск и книга выйдут параллельно. Это придумали мои друзья из издательства «Вита Нова», кстати, одного из самых... шикарных издательств на сегодняшний день в России. То, что они издают, уже само по себе - произведение искусства.

Р.К. Пользуемся случаем, чтобы сказать огромное спасибо издателю и барду Алексею Захаренкову и всем, работающим над выпуском этих великолепных книг.

Е.Ф. И мне очень приятно, что это делают мои самые давние друзья. Я очень этим горжусь.

Р.К. Эти книги - «услада для глаз», сказали бы в старину...

Е.Ф. Мы знакомы целую вечность - с моих пятнадцати лет, когда я начала писать песни на стихи Цветаевой. И поэтому теперь, когда они готовили к изданию роскошный том Ирмы Кудровой «Путь комет. Жизнеописание Марины Цветаевой», родилась идею приурочить к этой публикации выход двойного альбома моих песен. И для меня - это огромной значимости событие, и очень приятно, что не забыли. Вообще, мне важны эти нити, соединяющие людей. Что-то происходит, и это удивительно! На фоне той спячки, которая была еще совсем недавно. Это даёт силы... на жизнь. Просто - на жизнь. На радость жизни.

Р.К. То есть, возвращаясь к моему вопросу, можно сказать, что «Азия» выходит в мир... Еще раз, теперь уже в «электронно-компактном» виде.

Е.Ф. И конечно, всё это происходит благодаря нашему Глебу Руденко, потому что если бы он не появился, большинства этих проектов бы не было. Произошла удивительная встреча - Глеба с Колей Якимовым. Они когда-то, лет двадцать назад познакомились, организовывали вместе какие-то концерты. И вот сравнительно недавно встретились снова. И возникла студия «Азия-плюс», и возникла возможность выхода в мир того, что должно было уже давным-давно появиться. Потому что это как с книгами. Если человек пишет в стол, то для современников такого писателя как бы и не существует. А ведь я считаю, что Коля Якимов, Саша Деревягин, Таня Алёшина, Вера Евушкина - это такое богатство!... Это как неизданный Серебряный век. Мы и не знали почти, что он у нас есть. И теперь эти книги - как лавина, которая сошла. Я каждый раз, приходя в книжный магазин, вижу новые имена и покупаю эти книги, если есть возможность. И бываю потрясена. Это какое-то бесконечное количество зарытых кладов, которые теперь находят и находят. И когда мне заявляют, что в России нет культуры, что всё погибло, мне просто смешно! И это должно существовать, потому что это - достояние каждого человека, который любит поэзию, любит Гумилёва, Цветаеву. Во всяком случае, его право - обратить на это внимание или нет, принять такую «музыкальную редакцию» или нет.

На мой взгляд - это достояние культуры: Коля Якимов, Саша Деревягин - не поэтической культуры, а какой-то новой волны. И кто-то спорил со мной по этому поводу, но для меня авторская песня - это, конечно же, часть культуры. И немалая её часть. Помню, меня спрашивали, считаю ли я, что авторская песня - это часть культуры? Да как же нет! Когда именно через песню, как по мостику, к нам столько всего вернулось! Тот культурный слой, который был выжжен, засыпан золой, опять начинает прорастать. Ум превратился в землю и из земли снова должен вернуться. Не может быть, чтобы это всё не вернулось. И оно возвращается, в том числе, через каждого из нас. Через нашу любовь к этим стихам. И самое главное для нас - это отдать то, что через нас должно быть возвращено в мир. Просто поделиться, а примут или нет - это уже другое дело. Замечательно, что появилась такая возможность - отдать. Я не могу не отдавать. Может, я и больной человек, может, нужно больше себя сдерживать, промолчать... (смех) И чего-то не отдать, приберечь на чёрный день. (смех)

М.К. Замечательно, что все эти диски выходят. Спасибо вам и Глебу.

Е.Ф. Удивительный человек. И я тоже пользуюсь тем, что он не слышит... Потому что он очень скромный человек. Ведь это всё делается фактически на средства его семьи. И вся семья Глеба - и Оля, и его маленький сын, который знает всего Мирзаяна наизусть, и наши песни... Была потрясающая история, когда ему в школе дали задание найти стихи про зиму и прочитать их. И Даня выдал: «Не дождусь тепла-погоды в ледяном саду...» Ничего себе детский стишок про зиму!... В общем, уже испорченный нами мальчик.

Р.К. Вот оно - влияние «Азии» на молодое поколение. Мы возвращаемся к давнему вопросу, с которым я все время пристаю к вам: кто идёт за вами? Где они? Вы уже состоялись. Сейчас вот выйдут диски, и это станет окончательно ясно даже тем, кому раньше было не ясно...

Е.Ф. Подожди, я еще надеюсь что-то написать! Мне еще сон приснился с песнями, которых я еще не знаю...

Р.К. Я сказал - состоялись. Это не значит - закончились. Это означает, что вы есть. Но несколько огорчает, если смотреть на племя «младое, незнакомое»... Вашей традиции как-то не видно. Может быть, потому что не было ваших дисков...

Е.Ф. Традиции поэтической песни? Но она только рождается...

Р.К. Да, вот именно. Есть Камбурова, которая эту дорогу когда-то проложила. Этой дорогой шли Никитин, и Дулов. Появились вы. А вот молодые ребята, кажется, из какой-то другой культуры. Может быть, ближе к року. Не знаю...М.К. Это потому что они («азиаты») сами еще очень молодые.

Р.К. Конечно, они еще маленькие! Однако при всей молодости они уже существуют в культуре пару десятилетий, а если вспомнить первые песни Коли Якимова - с конца семидесятых годов. То есть, уже тогда это имя было известно, по крайне мере тем, умеет слышать.

Е.Ф. Понимаешь, никого нельзя научить. И необязательно должны появиться новые певцы. Это могут быть художники, это дети наших друзей... Причём, они могут иметь разные профессии. Просто они будут любить эту поэзию, которую мы поём. И этого достаточно. Мы не знаем, кто придёт, кто родится. Когда явится новый Пушкин, мессия. Понимаешь, культурный слой был срезан, как в чернобыльской зоне - захоронили землю. Его просто не было, культурного слоя. И я согласна быть просто почвой. Вот поэтому я не стесняюсь этих экспериментов... фактически «на людях», когда я новые вещи тут же выпускаю в жизнь. Потому что я не боюсь быть почвой. И каждый из нас живёт этим, являясь в какой-то мере культурной, интеллектуальной почвой, на которой когда-нибудь что-нибудь обязательно произрастёт. Самое главное для нас сейчас - вернуться к этим мыслям, этим чувствам, которые были утрачены. К этому жизнепроживанию, мировоззрению. К видению мира через поэзию. И когда я слушаю песню Коли или Тани Алёшиной, это открывает мне что-то новое. А потом придут люди, которые будут по-другому петь, по-другому слышать, у них будут другие средства, не микрофоны, а что-нибудь ещё... Будут кататься по небу на роликовых коньках...

Р.К. То есть вы не ощущаете потребности быть педагогами?

Е.Ф. Мы, скорее, ощущаем потребность учиться. Например, я ощущаю необходимость в педагоге. И всегда иду за человеком, который мне что-то открывает. Какую-то дверцу - всё в тот же мир! Когда я пропеваю песни и возвращаюсь, я просто хочу на те же самые цветы, на то же самое дерево взглянуть другими глазами. Хочу любить этот мир - вот и всё. И песни помогают мне открыть это в себе... или открыться с этой любовью. Никакой иной претензии нет. Только вот этот миг прожить - с любовью. Вот и всё. Был период, когда я прожила кусок своей жизни в таком состоянии, когда меня не трогало ничего: ни смеющиеся дети, ни котята. Мне было плохо... И я не хочу так жить. Не хочу жить в этом ужасе. Даже если он вокруг - все равно отыскать лучик радости. И выйти по нему. Мне кажется, это возможно, это и есть счастье. Ведь оно же не падает на тебя сверху, оно растёт изнутри. Как зёрнышко. А ты как земля. У меня, когда происходит что-то важное, всегда такое ощущение, что во мне словно раскрывается горящий цветок. Так что, возвращаясь к нашей теме, для меня большая радость - выход всех этих альбомов, и если это произойдёт...

Р.К. ...тебе будет, что слушать.

Е.Ф. Мне будет, что слушать и мне будет, что дарить своим друзьям.

М.К. Хотя нельзя сказать, что сейчас тебе совсем уж нечего слушать.

Е.Ф. Да, наверное, я меломан.

Р.К. Я не знаю, войдет ли это в текст беседы, но вопрос небезынтересный. Мы прочитали недавно замечательные слова, которые о тебе сказал один профессиональный композитор. Там, в частности, было высказано предположение о том, что ты - такой наивный человек, что-то вроде Пиросмани... И, вероятно, не знаешь о позднейших тенденциях мировой музыки. В общем, интересное суждение. Мне тоже кажется, что ты - безусловный интуитивист.М.К. Но нам-то как раз совершенно случайно известно, что представление о современной мировой музыке у тебя имеется.

Р.К. Интересно, как ты это видишь. С одной стороны, действительно, у тебя нет классического музыкального образования. С другой стороны, огромный интерес ко всему, что происходит в этом мире музыки. Впрочем, ко всему ли? Что ты сама об этом думаешь?

Е.Ф. Сначала, я хотела бы просто сказать, что о том, кто такой Пьяцолла, я знаю. И уже довольно давно. Я очень интересуюсь разными стилями и жанрами, но особо - этнической музыкой. И как раз этот мой интерес связан с гуслями, то есть, с третьей (или четвёртой?) линией, о которой мы говорили. И здесь тоже многое происходит...

М.К. И тоже записан диск...

Р.К. Кстати, в Германии. Парадоксально, не правда ли, что именно Германия способствует развитию этой «народно-гусельной» линии.

Е.Ф. Нет, на самом деле мы записали еще один диск и в нашей студии в Москве, но до этого материала просто ещё руки не дошли. Возможно, он тоже появится в обозримом будущем.

Р.К. Но сначала, наверное, Германии, и какой-то парадокс в этом есть.

Е.Ф. Парадокс в том, что здесь быстрей происходит, чем там. Что же касается гуслей, то я сама ещё только расту, это только начало. Ещё только прислушиваюсь, пытаюсь войти в мир этих звуков, в мир народной песни. Ведь, конечно же, я, как и все мы, была оторвана от корней. Но я даже, может быть, в большей степени, потому что родилась и выросла в Риге. Я бывала там на национальных праздниках песни. Это что-то потрясающее - латышские хоры, танцы... Там народ поёт свои песни. У нас, к сожалению, обратная картина. То есть, наверное, где-то что-то поют, но я не выросла в этом. Хотелось бы, чтобы у меня было это в детстве, но... не случилось. И это пришло совсем из других источников, ручейков. Но всё же во мне это есть, потому что в тот миг, когда я услышала живой звук гуслей, что-то произошло. И с тех пор я стремлюсь приблизиться к этому.

Путь этот очень непрост, потому что у меня не было никаких предпосылок, никаких знакомых в среде собирателей фольклора. А ведь это - достаточно закрытая система, фольклорные организации. Посторонних туда не пускают. Своих песен не дают. Потому что это связано с публикациями, с авторским правом, может быть, с деньгами. Или - не знаю - с какой-то славой, известностью. Мне сказали: «Я съездила в мою экспедицию. Вот и ты - езжай в свою: собирай, пой...». Я даже пыталась поступать когда-то в культпросвет училище, на фольклорное отделение. Но это оказалось совсем не моё. То есть, я пыталась войти в этот мир с нескольких сторон, и это не очень удавалось, ещё и потому, что параллельно шла моя собственная история. И все силы бросить в эту сторону просто не было возможности. Но как-то постепенно, потихонечку что-то стало открываться. Я уже говорила: каждый раз, ныряя в эту реку, выходишь обратно другим.И что-то стало происходить. В Суздаль, где я одно время жила, пришли два бродячих гусляра. И они пели песни, которые потрясли меня до глубины души. Причём, гусли они сделали себе сами. Рядом были мои суздальские друзья, которые внимательно посмотрели, как сделаны эти гусли, и через некоторое время сделали подобные. Одни гусли оказались затем у меня. И я потихоньку стала пробовать. Спрашивала, какой строй, записывала песни... Некоторые народные песни подбирала сама. И мои собственные вещи стали появляться - на стихи Есенина и других. Но эта история только в самом начале. И потому для меня так важно, что в Германии, в Кадиче записан этот диск. И очень интересно, что из этого получилось.Я прекрасно понимаю, что играю не так, как те, настоящие гусляры. Я пока ещё в этом не профессионал. Но, к сожалению, эти ребята, профессионально владея гуслями, совершенно не умеют петь. Бог им не дал голоса. То есть у них очень обыкновенные тенора, не слишком интересные. Хотя они очень стараются, но - не дано. А играют прекрасно! Оба виртуозы, причём, каждый по-своему. Я бы у них с удовольствием поучилась. А про себя я знаю, что могу спеть какие-то вещи... Не Лидия Русланова и не Евгения Смольянинова, но какая-то моя интонация в этом может присутствовать. Если бы я ещё умела играть так, как они... То есть, я сейчас в процессе освоения этого инструмента. Я на нём играю, но не так свободно как на гитаре. То есть, не то, чтобы не умею. Умею, но хочу... чего-то ещё! Волшебства и чуда - когда само играется и само поётся, как в сказках. Просто «возлагаешь персты», как писали в старину, и инструмент начинает играть. С гитарой иногда так выходит - она начинает играть «моими руками». И мой голос мной что-то поёт. И вот именно этого я и хочу. Вернее, не хочу - жду! И знаю, что это будет. Пусть не сразу, не сейчас. Ведь и с гитарой прошла, слава Богу, большая часть моей жизни.Конечно, сейчас стремительно время. Можно выучить язык за полгода и тому подобное. Но раньше ведь не так было. У музыки - своё время. И гусли - они из того, прежнего времени. И здесь не надо торопиться. Наоборот, нужно направить всю свою суетливость и торопливость, свою целенаправленность, и такую, «ракетную» стремительность в другую сферу. А здесь - набраться терпения, любви и учиться. И ещё я должна найти свой инструмент. Потому что тот, который сейчас у меня, который мне подарил Дима Белолипецкий, - это чудесный инструмент! Но он сделал его под свои большие руки! А мне нужно - под мои. Они ведь чуть поменьше, раза в два. В общем, я верю, что что-то произойдёт. Но и в этой линии присутствует поэзия: Есенин, даже Фет, правда я эту песню сейчас не пою. И песня Светы Перваковой на стихи Набокова - чудесная, удивительная. То есть, поэзия всё равно присутствует. Мы всё равно дети поэзии, её лада.

Р.К. Завершая эту тему... Мне кажется, и тебе, и всей «Азии» нужно теперь не только открываться Европе, но и... вернуться в Россию.

Е.Ф. Кстати! И это главное - выходит наш «азиатский» диск.! Он называется «АЗиЯ. Второе отделение». И как окончательная идея он сформировался как раз после нашей поездки по Германии. Это важно, потому что здесь мы ещё раз собрались вместе - вдали от своих дел, проблем, семей... Погрузились в прежнюю историю. И окончательно поняли, что мы должны записать, что будет на этом диске. И когда он появится, может быть, будет иметь смысл его ещё раз, на другом уровне представить публике. У каждого из нас здесь уже есть друзья. Так что мы уже здесь не чужие.

Р.К. Будем вас ждать. Спасибо тебе!

 

 
 

 




Интервью



Copyright © Elena Frolova   •   Design and Programming   •    Kontakt