Главная страница   •   О сайте  •   Kontakt

  афиша биография   статьи дискография     песни галерея интервью     видео гусли
  духовный стих рисунки     ссылки
      статьи о Елене Фроловой           статьи Елены Фроловой    



 
 

Елена Фролова. ЕСТЬ МОЙ МИР...
(опубликовано в журнале МОНОЛОГ Свободное творчество, выпуск 6)




МОНОЛОГ

Я не люблю своего детства. Все свое детство я ждала, когда оно кончится, когда... Не то, чтобы стать взрослой - взрослой я так и не стала... Я ждала, когда меня перестанут кликать ребенком, запрещая то... это... Когда закончится это время запретов и наступит время свободы... Я никогда не ощущала себя ребенком, так же, как теперь не ощущаю себя взрослой... Я вневременное такое существо... За эти годы, в общем-то, ничего не изменилось... Возраста как не было - так и нет... Свобода, став обратной стороной запрета, - так и не открыла мне ту волшебную сказ­ку, о которой я грезила, вырываясь из детства... Только время идет и меняет внешность мира и мою, заставляя нас с ним без конца приспосаб­ливаться и приноравливаться друг к другу...

Но до того момента, когда мое детство вдруг повернется ко мне лицом и улыбнется, прикоснется, одаривая воспоминаниями, - я еще, видимо, не доросла. Я думаю, что детство, по большому счету, никуда и не девалось, просто притаилось до поры до времени, оставив ощущения, как ориентиры, по которым иду: мама... море...

Море... Привязанность к нему, необходимость хоть раз в какое-то вре­мя подойти к своему Балтийскому морю, опустить в него руки - и больше ничего уже не надо... Оно наполняет меня всем, чего мне так не хватает: силой, спокойствием, какой-то жизненной энергией.

Я очень люблю море... Я с ним очень связана... Люблю птиц. Облака. Когда они плывут по небу и отражаются в воде... А ты стоишь на земле...

Линия на горизонте между небом и морем, в которую все время хочет­ся уйти... И здорово, когда на горизонте появляются птицы. Стрижи. Из моего псковского детства - там у меня дедушка жил в маленьком городке со смешным названием Опочка... Всегда, когда слышу этот верещащий стрижиный крик, что-то внутри подрагивает, в самом сердце, как струна... Нить жизни...

Эти нити, идущие из детства, ведущие по жизни... Какие-то ощущения, звуки, запахи...

Когда не стало бабушки, не стало дедушки, не стало дома, в котором я выросла в Риге, - вся та жизнь вместе с воспоминаниями о ней куда-то ушла - как отрезали по живому... Просто не стало всего того, что связы­валось в моем сознании с детством, поэтому мне трудно туда возвращать­ся... Что-то мешает... Может быть, боль, может быть... Как рука отрезанная... Даже когда была в Риге, не смогла подъехать к тому дому, где жила когда-то...

Text

Отсутствие дома, в котором вырос... Ощущение утраты дома - просто изнуряющее, постоянно преследующее... Сон, который все время снится: это мои бесконечные попытки вернуться туда, в рижскую квартиру, или просто - будто я живу все еще там и никуда не собиралась и не собира­юсь уезжать... А просыпаюсь и понимаю, что этого дома у меня уже давно нет... И становится пусто и страшно - как в детстве - ночью - в детс­ком саду, когда мама так далеко...

У меня ощущение дома так с тех пор и не появилось...

Мама с 94-го года живет во Владимире... Она переехала в Россию, чтобы у меня был дом здесь, а не за границей, понимая что в Латвии мне уже нет места... Владимир все же ближе, но появляюсь я там не чаще, чем раньше в Риге... Езжу я катастрофически много... И только представить себе, что после какой-нибудь дальней дороги мне, добравшись до Москвы, нужно еще добираться до Владимира, - и уже делается плохо... Так в Москве и остаешься, ютясь где-нибудь у друзей на кухне или за шкафчи­ком... Сейчас я уже пытаюсь снимать квартиру... Но и это нелегко: в Москве жизнь суровая... А заниматься каким-то другим делом, не связан­ным с дорогой и песней, - я уже не могу, да и не умею... Я вообще не умею делать то, что мне неинтересно... А то, что умею,.. в материальном смысле дает возможность как-то держаться на плаву... С голода не уми­раю - и Слава Богу... Конечно, хотелось бы иметь крышу над головой, дом... Но... Думаю, что и это на сегодняшний момент не самое главное...

Если что-то и дает мне ощущение дома, то это не сам дом, а город-Суздаль... И если где-то за границей меня настигает ностальгия, то вспо­минаю я именно Суздаль... Там тоже есть море, которое никто не видит... И я не вижу... но слышу... Этот город, как магнит, притягивает мою душу... Небольшие дома, и через весь город можно пройти пешком... Речушка маленькая, церкви, монастыри... Такая незацивилизованность... Там мож­но потеряться во времени. Мне это очень нравится.

Я, наверное, не совсем современный человек...

Если сосредоточиться, тихо посидеть и попытаться что-то вспомнить о своём детстве, то, безусловно, появятся какие-то воспоминания и ощуще­ния оттуда... Но особенно ярко я помню себя лет с двенадцати, когда появилась эта мучительная маета неизвестно отчего, которую нужно было как-то выразить... Может быть, я потому и не люблю своего детства, что все время помню это ощущение маеты... Какой-то стихии, раздиравшей меня изнутри... Как бы в преддверии взрыва что-то накапливалось... Как перед грозой... Может быть, поэтому я периодически впадала в упрямство. Мама называла это «затмением»... Это была невыразимая мука, которая, как я теперь понимаю, проявлялась в таком неадекватном поведении, кото­рое очень сердило взрослых... Сама маялась, не зная, что с этим делать, мучила пространство вокруг себя... Чтобы не оставаться в гнетущем одино­честве, которое в такие моменты наваливалось на меня, я старалась никак не выдавать в себе то, что мучило... Я пыталась это спрятать...

Но и спрятанное оно продолжало меня мучить... Я не знала, что меня мучило, и никак не могла ни выдавить это из себя, ни избавиться... И никому ничего сказать не могла, потому что сама не понимала, что это...

Теперь я понимаю, что это было то, что потом люди, меня окружавшие, стали называть одаренностью... Но тогда это беспомощное, распирающее меня мычание было чем-то страшно неудобным... Оно и сейчас таким оста­лось... Просто окружающий мир стал по-другому относиться к этому мыча­нию, из которого вдруг появилась мелодия, потом какое-то слово... песня...

Когда я вижу таких же «неудобных» детей, с которыми явно что-то происходит и которым никто не может помочь, - думаю, что среди них есть те, кто носит в себе эти заряженные непроявленные стихии... От этого невозможно избавиться, это носишь в себе всю жизнь, независимо от того, проявилось ли оно, вылилось во что-то или нет... Есть люди, для которых этот дар так и остался невыносимым мычанием.... И их немало... Поэтому такая маета повсеместная - у нас же народ одаренный, эти ростки проклевываются, но очень редко завязываются в колос...

За это время в моей жизни многое изменилось, но осталось это детское ощущение одиночества и маеты внутренней... Это не то, что называется страхом перед жизнью... Но какое-то бесконечное стремление к чему-то, куда-то... от чего-то... Гитара мне очень помогла в преодолении этого непонятного чувства... Когда оно меня настигает - я беру в руки гитару, что-то играю, просто как разговариваю с кем-то, ни о чем, непонятно о чем, просто потому, что нужно что-то делать... И из этого, казалось бы, полного хаоса вдруг начинает что-то появляться, складываться в какую-то гармонию, и появляется песня. И все преображается. Это новое состояние накрывает, как куполом парашюта, покровом.„И все уже по-другому, иные мысли, чувства, радость какая-то...

Как только я взяла гитару в руки и извлекла первые звуки, я уже не смогла от нее оторваться, она меня заколдовала, очаровала, забрала в иной мир, где мне так хорошо, где нет этой маеты, а есть легкость и свобода - полет...

В Риге первые шаги, там окончила школу, там жила и собиралась жить, и никаких предпосылок к тому, чтобы уезжать, - не было...

Я всегда мечтала петь. Лет в шесть влюбилась в голос... Это был голос Аллы Пугачевой... Сейчас это звучит как-то странно и смешно, но тогда... Я заслушивала ее пластинки, я шла на ее голос, как лунатик, откуда бы он ни звучал... Ее голос, бунтарская личность, огненная энергия разбудили в летаргически спящей стране творческую стихию. Конечно, время было такое. Все будили - всех будили... Будили и меня... Вернее, во мне...

Я мечтала петь... Но когда набирали хор в школе, мне сказали, что у меня нет слуха... Но я все равно туда ходила... Меня попросили уйти один раз, потом другой... Я очень расстраивалась... Потом к нам пришла новая учительница пения, которая, к моему удивлению, меня не выгнала... Люд­мила Анатольевна - добрейшей души человек. Видя мое неистовое жела­ние петь, она стала со мной заниматься, и постепенно, потихонечку сна­чала прорезался голос, потом слух... Год за годом я пела в хоре, потом в вокальном ансамбле, организованном при этом хоре... Какие-то поездки, выступления на заводах, в школах...

Если бы тогда не появился этот добрый, чуткий человек в моей жизни, не выгнавший меня, безнадежную, из хора, то кто знает, как бы сложилась моя судьба... Ее очень любили дети... Она любила нас... Мне кажется, она просто почувствовала во мне что-то, чего я сама не знала.

В 12 лет мама подарила мне гитару. Нужно было учиться. Я попробова­ла пойти в студию, но педагог оказался человеком несимпатичным, и боль­ше месяца я не выдержала. А гитара осталась.

Помимо гитары у меня была еще целая куча интересов, я была очень беспокойным человеком: ходила заниматься фотографией и там познако­милась с людьми, которые пели песни, аккомпанируя себе на гитаре. Там была девочка Наташа Лихачева: мы вместе разучивали песни, и у нас обра­зовался дуэт, который мы назвали «Весы». Как раз в это время в Риге заново организовался клуб авторской (тогда еще самодеятельной) песни, опять начались фестивали, мы стали ездить по разным городам и весям. Тогдашний Советский Союз был поделен на регионы, в наш регион входи­ли Литва, Эстония, Латвия и Белоруссия. На фестивалях мы познакоми­лись с Димой Строцевым, Леной Казанцевой, до того - Лешей Захаренковым. С тех пор мы дружим. Тогда, в мои пятнадцать лет, у меня появился новый круг общения, не поневоле, как в детском саду, школе, а близкий по мироощущению. Это был такой возраст, когда начинаешь понимать, где ты и что. Когда особенно остро чувствуешь «не свое» и мучаешься этим несоответствием и невозможностью что-то этому противопоставить. В каком-то смысле это время внутреннего выбора. И тогда у меня появился круг людей, в котором мне было очень хорошо.

Фестивали шли один за другим, какие-то концерты - карусель. Парал­лельно я пыталась поступать в ЛГИТМИК, не поступив, приехала в Минск. И в это же время, так случилось волею судеб, здесь выступала Елена Камбурова. Это имя я слышала, слышала записи, даже была однажды ря­дом с ней, но не получалось попасть на концерт. А тут все сошлось, и более того, Миша Володин пригласил меня в числе других после концерта за кулисы. 88-й год. Я показала ей несколько песен, и она сказала: «Будете в Москве, обязательно заходите», оставила свой телефон и телефоны лю­дей, к которым можно обратиться, если ее в Москве не будет. Так состоя­лось наше знакомство.

Теплой компанией - Михельсон, Казанцева, Строцев - мы отправи­лись в Москву. Камбурову я не застала и позвонила по второму телефону - Вере Евушкиной. Я уже слышала об этом человеке и даже знала ее песни, они мне нравились. Вера сказала: «Конечно, приезжайте». Тогда было холодно, я очень замерзла и вообще не знала, куда идти, - такое бывает в Москве... Приехала к Вере. Позвонила в дверь. И увидела челове­ка, которого, как мне показалось, я уже очень давно и хорошо знаю, но вижу-то впервые... Это ощущение быстро возникло и убежало, потому что ощущение - ощущением, а жизнь - жизнью: все равно нужно знако­миться, обращаться друг к другу на «вы» и чувствовать себя неловко в незнакомом месте...

Мы говорили весь день и всю ночь... В основном говорила Вера, я только вставляла фразы, которые вели этот разговор дальше... Потом мы попели друг другу песни... Потом Вера приехала ко мне в гости, в Ригу... Потом я приехала в Москву, где мне устроили домашний концерт.

А потом я еще раз приехала на три дня, которые продолжаются по сей день...

Было такое время, такая волна в тот момент поднималась... Люди ос­тавляли основное место работы и бросались навстречу новым возможнос­тям, - все становились свободными художниками. И действительно тогда была возможность каким-то неведомым образом жить и выживать почти в любых условиях. На этой самой волне, еще не успев обрести основную профессию, я сразу же стала свободным художником - никаких переход­ных периодов в моей жизни не было. И все. Теперь уже все!

Теперь я уже от этого «свободного художника» не свободна...

Так получилось. Я, наверное, жертва или продукт тех чаяний и надежд. Со мной произошел не исключительный, но все-таки случай. Я никогда не предполагала, что жизнь так сложится. Всегда казалось, что что-то еще будет. Сейчас я пою, а потом начнется учеба, куда-нибудь поступлю... А потом уже, когда-нибудь, начнется эта творческая жизнь, работа... Но ничего так и не начиналось, все продолжалось... И совсем нескоро я поня­ла, что это и есть та самая «творческая жизнь, работа» и иной не будет... Как-то я обошла в своей судьбе необходимый пункт становления в любой профессии - момент обучения этой профессии... И поэтому внутри у меня существует некий конфликт по поводу этого понятия: «профессио­нализм», «профессионал», «профессия». Самоучкой я себя назвать не могу, но и с полным правом профессионалом - тоже, ведь за всем тем, что я делаю, нет никакой базы, школы - только жизнь и люди, встречающиеся на пути, у которых я очень многому училась и учусь, но так, как можно учиться, читая книги или посещая театры.

Просто существует жизнь, которая идет своим чередом, не спрашивая, имеешь ты эту базу, не имеешь, - она просто ведет тебя. Ставит перед фактом. Концерт, дорога, концерт, дорога, запись, пластинка... люди, кото­рые тебя слушают... Уже складываются какие-то определенные взаимоотно­шения с миром, с людьми, с профессией... Все-таки профессией. Я уже могу так назвать свой образ жизни. Образ жизни... Но «профессия» звучит лучше, Это как-то успокаивает. Дает какой-то миг равновесия. Секунда... «Профес­сия!» - и вроде все спокойно. И можно дальше в этом не копаться...

Я всегда шла каким-то интуитивным путем. Почти вслепую: тепло, го­рячо - ощущения... Продвигаешься шаг за шагом... И все мои импульсы, даже самые робкие, всегда находили отклик, понимание во внешнем мире, среди людей. Эта поддержка, этот отклик давали импульс для появления новых песен. Как в лесу: ты крикнул «Ау!», тебе ответили, и ты спокойно идешь дальше ...

Среди сверстников у меня друзей не было. Друзья всегда были старше меня. Появлялись люди, которые с огромным трепетом и уважением отно­сились к моим первым попыткам. Это было для меня, почти ребенка, самым потрясающим. Это дало мне огромную поддержку. Сегодня могу предста­вить, что такое были мои первые песни. Но та поддержка, которую я полу­чала от друзей, давала возможность сделать следующий шаг и идти...

Бывают такие моменты, когда в тебе что-то включается и определяет поворот в судьбе. Для меня это появление Елены Камбуровой. Не появись она тогда, я не знаю, что бы и как бы я сейчас пела.

Тогда, в 88-м, я была почти уверена, что поступлю в институт -и дальше жизнь пойдет своим чередом по своей дорожке. Когда же не сложилось, я, честно говоря, не знала, как существовать дальше. Я не представляла себе другой жизни, никак она у меня в голове не укладывалась по-другому. Именно в таком раздерганном состоянии я и встретилась с Камбуровой.

Я увидела человека, совершенно ни на кого не похожего. И не боящего­ся быть так не похожим ни на кого. Человека со своим голосом, со своим взглядом на мир... Она действительно ни на кого не похожа: это не шансон, это не авторская песня, это - Елена Камбурова. Совершенно отдель­ная страна со своими понятиями и законами, которая не вписывается ни в какие стереотипы и рамки: филармонические, эстрадные, бардовские... Мы так устроены: для того, чтобы воспринять нечто, его надо сравнить с тем, что мы уже знаем. И найдя какое-то подобие, уложить это на определен­ную полочку и только потом переваривать. Когда же сталкиваешься с тем, чему не можешь найти определение, испытываешь шок. Но именно в тот момент, когда я сама находилась в состоянии шока (по поводу своего провала в ЛГИТМИКе) и полнейшей неопределенности своего будущего, - встреча с Еленой Камбуровой принесла мне успокоение. Я вдруг поня­ла, что можно быть просто самой собою. Такой, какая ты есть. Тебе уже дано что-то определенное: какие-то песни к тому времени я написала, я любила поэзию, я уже знала, что такое сцена, - все это было не на пустом месте. Я поняла, что мой путь определен, и мне не нужно никуда вписываться. Просто можно продолжать быть... До этого момента я не представляла себе существования вне какой-либо системы, ведущей тебя поэтапно от ученичества к цели (какой бы она ни была), я просто не представляла, как можно существовать вне... Но я, к своему несчастию, просто никуда не вписывалась, не вклеивалась, будто не было каких-то зазубринок, которыми можно было бы зацепиться и пристроиться. Не выросло такого... специального приспособления.

Возможно, именно это меня и спасло. Как я теперь понимаю. Потому что тут же, в начале 90-х, все привычное начало рушиться. И мое непонят­ное, неустойчивое состояние оказалось психологически более приспособ­ленным к той мясорубке сознания, в которой оказались тогда все мы.

Познакомившись с Верой Евушкиной, мы стали выступать вместе. Сна­чала поехали на гастроли по Дальнему Востоку, где придумали себе имя: творческий дуэт «ВерЛен». В это же время в Москве организовывается Театр песни под руководством Елены Камбуровой (потом Театр музыки и поэзии), и она нас пригласила выступать под «крышей» театра. Так на наши концерты стал приходить камбуровский зритель, иногда он оказывался и нашим... Так постепенно появлялось пространство наших песен... Моих песен... Когда у театра появился дом, в нем нашлось место и мне, и моим песням... С тех пор как я в Москве, я так или иначе нахожусь «под крышей» Елены Камбуровой, под ее защитой. И не будь ее участия, я бы уже несколько раз потерялась в этом мире...

Редко, когда в одном человеке сочетаются два таланта: талант художни­ка и личности. Я не перестаю удивляться тому, какая она на сцене и какая в жизни. У нее очень интересное восприятие поэзии, музыки... И Человек она потрясающий. С большой буквы. Мне всегда интересно ее мнение (очень часто оно становится решающим). Во многом Елена Камбурова - некий ориентир в жизни...

Но есть и мой мир. Мир моей песни, который тоже существует по каким-то своим законам, порой и мне не совсем ясным... Например, я знаю, что во мне существует не одно песенное государство. И между ними проведена четкая граница: есть песни на стихи других поэтов и на свои собственные. Хотя и те, и другие - мои, но почему-то с самого начала так получилось, что эти два жанра были поделены во мне... Более того, у этих двух жанров порою совершенно разные слушатели: те, кто любят песни на мои стихи, не воспринимают песни на чужие и весь концерт смиренно ждут, когда же я начну петь на свои... Бывает и наоборот. В общем, как-то так получилось, что я одним боком оказалась в авторской песне, другим - в какой-то никому неизвестной, непонятной поэтической, а третьим, (если он есть) - в традиции народной песни.... Во мне этого разделения нет, но разница ощущения - действительно есть... Я сама еще до конце в этом не разобралась, но будто разные усилия, как при игре на разных инструмен­тах, от меня требуются. Как песни разных народов: тут горловое пение, здесь носовое, а там - грудное. Но только все это происходит где-то глубоко внутри...

Елена Камбурова как-то сказала, что голос - это совершенно отдель­ное, самостоятельное существо, которое существует по каким-то своим законам, у него своя жизнь, и что сам по себе голос, его тембр, высота, звучание - несет какую-то информацию, порой независимую от того, что на самом деле он произносит... По-моему, это очень точно. И очень важ­но, что несет голос. Сам по себе. И что дает человек этому голосу. И когда текст, музыка и сам голос совпадают на какой-то высоте - происходит нечто, чему мы удивляемся, от чего невозможно оторваться.

Очень многое в сегодняшней жизни вызывает чрезмерную боль. И чув­ство отчаяния от того, что конкретно ты ничего не можешь сделать, кроме того, что ты делаешь.

Внутренне в союз с сегодняшним миропорядком я не могу вступить. Эти ценности и ориентиры... Мне было трудно видеть, как перестройка ломала человеческие взаимоотношения. Раньше очень многое строилось на дружбе, на человеческом сочувствии, была какая-то взаимовыручка, и это было нормально - ненормально было не помочь... А когда ближайшие друзья, которым ты подарил душу и сердце и готов был лечь за них под танк, вдруг тебе говорят, что за все надо платить, имея в виду именно деньги... Между людьми складываются взаимоотношения, в которых мне очень трудно существовать. Что-то внутри меня говорит: «Почему так?». Когда в дружбу врываются рыночные взаимоотношения... Есть вещи, ко­торые не купишь и не продашь, и есть вещи, которые стоят много дороже. Расположение к человеку. И то, что оно утрачивается, то, что оно было и его поломали... Это больно. Для меня друзья очень много значат.

Единственное, чем можно противостоять, это оставаться такой, какая ты есть. Преобразуясь сообразно своему росту, движению... Я не знаю, что такое «сбиваться с пути», может, я уже десять раз сбилась, никто не знает, что нам предназначено.

Но тем не менее...

Однажды я увидела на столе у Веры Евушкиной поэтический сборник незнакомого мне поэта. Вениамин Блаженный. Я открыла первое попав­шееся стихотворение (как всегда поступаю с незнакомыми поэтическими сборниками), и оно сразу же заворожило меня. Это было стихотворение про воробушка. Я поняла, что это мой поэт. Узнала, что он живет в Минске.

То, что я тогда прочитала, - было тем долгожданным и искомым, из-за чего я перелопачивала множество книг. Я и сама что-то пыталась писать на новозаветные, евангельские темы и образы. И когда начала читать его стихи, для меня это было просто озарением. Его разговор с небом. Посто­янный, непрекращающийся разговор... И я не могла нарадоваться, напить­ся, насытиться этим разговором.

Для меня было большой загадкой с самого детства: что же я здесь, на земле, делаю? Мне всегда хотелось летать. И в детстве мне все время снилось, причем часто это были сны на грани яви и сна... Очень сильное ощущение, что я все-таки лечу... А когда я просыпалась, возвращаясь в реальность, я понимала, что это опять был обман...

Меня серьезно волновал этот вопрос: я не умею летать! Почему?! Зна­ешь, я не могла понять, почему... Как-то в сознании это не укладывалось...

Я, безусловно, человек со всеми атрибутами человеческого, но это стрем­ление к полету, к небу, к чему-то высокому... Оно всегда было. Чтобы вздохнуть, и было легко, свободно, чисто... А жизнь, она все глубже, глубже забивает сваи... И уже понимаешь, что - да... Уже никуда не денешься.

Вениамин - кричит о том, о чем я сейчас говорю. О том, что его душа рвется в небо. А тело, мучаясь, истлевая, страдая, - остается земным и мучает душу. Он так об этом сказал, как я бы и не смогла - у меня не нашлось ни такой силы духа, ни таких слов. Но он за меня их сказал... А я их пою...

Его появление в моей жизни очень важно. И для жизни. И для песни. Поэзия Серебряного века... Это очень красивые, сильные, талантливые стихи, за них заплачено так, как платится за все настоящее, - жизнью, но... Они как бы из другой жизни, о другом... Вряд ли им было бы понят­но, что такое душа современного человека, искореженная материализмом и атеизмом... И потом там всегда было так много красивого, эстетствую­щего, слишком много...

А мне всегда не хватало аскетизма. Чтобы оставался только этот рот, кричащий слово. Без всего человеческого и телесного, как у Садура - скульптора.

Я еще толком не могу понять, почему это мне так важно. Есть вещи, которые я пока не могу высказать. Поэтому, наверное, и пою...

Поэзия Блаженного мне помогла выразить то, что мучило меня с дет­ства. Когда я пою его стихи, мне становится как-то прозрачнее, яснее мое собственное существование.

Ему, к сожалению, я не успела всего этого сказать. Да и не рискнула бы... Не посмела...

Мы встретились с ним, когда только-только появились первые песни, первые пропевания его стихов. Главных песен тогда еще не было. Но он очень тепло отнесся к тому, что я пела. По-настоящему, по-человечески. Не по-светски...

Это большое счастье, что он был в моей жизни.

И остался.

Елена Фролова

 

 
 



Статьи и интервью Елены Фроловой

 

Copyright © Elena Frolova   •   Design and Programming   •    Kontakt